Шах и мат - Джозеф Шеридан Ле Фаню Страница 95

Вечер не принес желанного ответа. Считать ли отсутствие новостей хорошей новостью, гадал мистер Лонгклюз, или утром будет получено испепеляющее послание от Ричарда Ардена? Пришло утро – и снова никаких известий. Мистер Лонгклюз не знал, что и думать.

Днем на Гросновер-сквер он почти столкнулся с Ричардом Арденом. Однако тот упорно отворачивался вправо; прошел, не поприветствовав мистера Лонгклюза.

Это был тщательно выверенный ход. У мистера Лонгклюза заложило уши, словно ему дали оплеуху. Значит, в Мортлейке все насчет него решено!

В первое мгновение Лонгклюза обуяла ярость; затем ее сменила тревога. Да ведь это оскорбительно – как смел Ричард Арден рушить его с Элис отношения? С другой стороны, разве сам мистер Лонгклюз не был умышленно дерзок с Арденом? Что ж он теперь удивляется? Они не объяснились, не пожали друг другу руки – о каком возобновлении дружбы может идти речь? Однако сейчас Лонгклюза полностью поглощал страх перед отчужденностью Элис. В нем уже зародились догадки. Совсем скоро, думал он, все может проясниться.

Он шагал домой, повторяя про себя: «Нет, письма я там не найду; надо быть идиотом, чтобы рассчитывать на него». И тем не менее шаги мистера Лонгклюза все ускорялись в надежде, и получение письма уже не казалось невозможным. Писем было несколько – и ни одного из Мортлейка. Его послание к Элис оставалось без ответа. Сбитый с толку, терзаемый предчувствиями, мистер Лонгклюз томился и страдал.

А Ричард Арден тем же вечером, небрежно опершись о каминную полку в гостиной, в ожидании ужина рассказывал сестре о мистере Лонгклюзе. Они были одни; еще не приехали гости, в их числе лорд Уиндерброук, перед авансами коего, как известно читателю, ослабли в глазах Ричарда Ардена позиции мистера Лонгклюза, а сам он стал досадной помехой.

«Легче разорвать с ним, чем объяснить причины, – рассуждал Ричард Арден. – Измышлять поводы для своих поступков – скука смертная. Удачно вышло, что он сам мне помог своей вульгарной дерзостью».

Разговор длился уже некоторое время; Элис по большей части слушала. Откуда ее симпатия к мистеру Лонгклюзу? Ну как же – ведь он так мил, он постоянно тешит ее тщеславие, он страстно в нее влюблен. Все, кроме этого последнего обстоятельства, очень нравилось Элис; но влюбленность? Она ни с чем не сообразна; она нелепа. Как знать, что могло бы родиться из этой малой искры, которую мы именуем интересом, капризом, склонностью, не задуй ее преждевременный вихрь? Впрочем, я лично сомневаюсь, что дело имело шансы перейти в разряд сердечных – ибо тут было препятствие. Интерес – это одно, а страсть – совсем другое. Размолвки случаются сплошь и рядом; каждая парочка может поссориться. А вот любовь, раз поселившуюся в сердце, одним махом не вырвешь; немало нужно времени и усилий, чтобы искоренить ее.

Элис было досадно терять мистера Лонгклюза вот так – навеки. Возможно, его письмо, на которое он столь уповал, отрезало пути к прежним отношениям. Элис казалось, что она теперь вроде соучастницы; тайну, которую навязал ей мистер Лонгклюз своим посланием, нельзя было хранить, не вступив с ним в молчаливый сговор.

Элис решилась все рассказать брату. Письмо (считая его не своей собственностью, а документом, просто ей доверенным) она спрятала в нарядную шкатулку из позолоченной бронзы; теперь эта шкатулка стояла на каминной полке. Элис намеревалась показать письмо Ричарду, поведать о сцене у калитки. Но Ричард с непонятной неприязнью вдруг заговорил о мистере Лонгклюзе, чем поколебал решимость сестры. Ей стало казаться, что теперь любой мелочи будет достаточно, чтобы вспыхнула жестокая ссора. Женское чутье удерживало Элис: она молча внимала Ричарду, который, локтем касаясь позолоченной шкатулки, поносил автора тайного письма.