На порубежье - Андрей Булычев

Часть I. Война на Двине

Глава 1. В Юрьеве

— Петя, Петь, ты меня слышишь? — прошептал Митяй, склонившись над другом. — Пе-еть…

Открытый проём шатра заслонила человеческая фигура, и внутри сразу стало темно.

— Опять ты здесь ошиваешься?! — буркнул, заходя с кувшином, лекарь. — Ну сколько можно говорить — не велено никому у раненых быть! Катерина заметит, всем достанется!

— Ермолай Чурилыч, ну я же на минутку только, — пластун виновато шмыгнул носом. — Я только чтобы проверить — очнулся он али нет.

— Проверил? — хмуря брови, бросил дядька. — Ну вот и ступай, значит, себе. Видишь же сам — в несознании он, но дышит, и дышит ровно, а это самое главное. Ему сейчас только молитва и покой нужны, а ты ходишь тут, тревожишь. Иди давай уже!

— Выздоравливайте, дядьки, тут вот гостинец вам, — Митяй положил холщёвый свёрток на скамью и, откинув полог, выскочил наружу.

— Чего парня шпыняешь, Ермолай? — проворчал один из лежавших на топчанах раненых. — Вспомни, как сам после копья при Борнхвёде так же вот лежал. И чего, разве плохо было, когда с десятка проведывали?

— Не плохо, не плохо, — проворчал Ермолай, разливая по глиняным кружкам травяной взвар. — Однако не можно тут никому из посторонних быть. У вас тут шатёр для шибко ранетых воев, а не проходной двор. Вокруг него полевая лазарета раскинута, а не торговые ряды, где можно шататься. Мало в прошлый раз Васильевна всех бранила? Ещё надо?.. Держи, Назарка, — лекарь подал кружку не молодому уже воину. — Давай-ка я тебя придержу, что ли, — подхватил он под локоть раненого.

— Да сам я, — тот, кряхтя, привстал с лежака. — Чего уж, совсем, что ли, немощный. Ты, вон, Черняю лучше помоги, у него рёбра болят, когда он шоволится. И откинь ты уже этот полог, ну чего мы как в погребе. Врач же сама давеча говорила, чтобы продувало маненько.

— Сейча-ас, — лекарь наполнил из кувшина вторую кружку и отвёл в сторону концы плотной конопляной ткани. — Лучше? Ну вот. Давай, болезный, теперь тебя будем поить, — подошёл он к следующему раненому. — Давай-ка потихо-онечку, помаленьку привстаём. Я тебе валик под спину подложу и кружку придержу.

— Что, не очнулся Петька? — поинтересовался у подошедшего Митяя Серафим. — Не переживай, парень он крепкий, выкарабкается, коль уж раньше за кромку не ушёл. Сам же давеча сказывал, что он ровно дышит, значит, точно поправится. Просто он силы, выходит, копит во сне.

— Ну да, дядька Ермолай так и сказал, — тяжело вздохнув, признал Митяй, — Говорит, время нужно.

— Ну, ежели сам Ермолайка сказал, тогда да, тогда конечно, — затянув петлю на одёжном шве, произнёс Звяга. — Он в лекарях сразу опосля датского похода обретается, прямо с тех пор, как его на поле ранили. И так-то ведь в этом деле был искусен, а потом ещё и в поместье подучили. Так что не журись, паря, всё образуется. Ты к Стояну-то заглядывал? Гостинцы передал?

— Конечно, — кивнул Митяй. — Он уже с палкой по шатру ковыляет, когда лекарей рядом нет. Говорит, ещё седмицу там побудет и в сотню станет проситься. Вам всем привет велел предать и благодарность за гостинцы.

— Какая там седмица?! — фыркнул Вага, подвешивая котёл над костром. — У него стрела на два пальца вглубь мясо срезала и жилу перебила. Там крови, небось, с добрый ковш из раны вышло. До конца вересеня[1] будет точно в лекарне лежать. Так что, Серафим, придётся тебе за десятника подольше быть. А то — седмица! Нет уж, пока совсем всё не заживёт, никто его в сотню не отпустит. Уж я-то порядки поместных лекарей хорошо знаю. Небось сам два раза у них был. — И Вага, перехватив у Местка кожаное ведро с водой, вылил его в котёл.