Янтч - Майлз Нортон Страница 10

Мысль пронеслась обрывками, холодная и трезвая. Выбросить – слишком рискованно. Они наверняка обыщут мусор, найдут. Сжечь – верный способ привлечь внимание. Дым, запах паленого воска и плоти, который вонзится в ночной воздух, как сигнальная ракета.

Примитивное, почти детское решение пришло само, рожденное паникой. Ванная. Кипяток.

Он поставил эту… эту вещь… на белый эмалированный поддон. Безжизненные стеклянные глаза уставились в потолок. Звук вскипающего чайника на кухне был пронзительным, истеричным свистом, который разрезал тишину дома и эхом отозвался в кафельной пустоте ванной, усиливаясь многократно.

Он опрокинул чайник. Густой пар окутал всё на мгновение, а затем на восковую маску ударила плотная, яростная струя кипятка. Материал сдался почти мгновенно – не тая, а именно плавясь, размягчаясь и сползая с черепа мерзкими, густыми наплывами.

И он не мог оторвать взгляд. Он смотрел, как его собственное лицо – нос, скулы, губы – теряет форму, оплывает, превращается в бесформенную, уродливую массу. Черты расползались, как на старой картине под дождем, обнажая пустоту внутри. Это было не уничтожение. Это был акт какого-то первобытного, жуткого осквернения.

Он лил кипяток медленно, почти ритуально, смешивая прозрачную, клубящуюся паром воду из чайника с холодной струей из крана. Две стихии, горячая и ледяная, сливались в одну, чтобы совершить акт уничтожения.

Под этим душем абсурда восковое подобие начало терять последние черты. Оно не просто таяло – оно сползало, разлагалось на глазах, превращаясь в разноцветную, маслянистую жижу. Радужная пленка закружилась в воронке, и то, что было его лицом, с тошнотворным хлюпаньем стало исчезать в черном отверстии слива.

Глубокий, сдавленный выдох вырвался из его груди. Но это была не победа. Это была передышка перед новым витком кошмара. Взгляд упал на пол. Проклятая коробка. Та самая. Она стояла у ванны. Немой свидетель. Кусок картона, пропитанный ужасом.

С рыком, в котором не осталось ничего человеческого, он набросился на нее. Ногти рвали шершавую бумагу, ломались, не чувствуя боли. Пальцы, не слушаясь, раздирали картон на клочки, он делал это истошно, с хрипом и слезами ярости. Он швырнул эти лохмотья в ванну, в мутную восковую кашу, где они размокли и потемнели.

Он принялся засовывать всё это в слив, давя, проталкивая пальцами, пытаясь силой загнать в узкую горловину доказательства своего безумия. Следы. Нужно уничтожить все следы.

Но слив захлебнулся, забился цветной гущей. Силы, дикие, животные, что двигали им секунду назад, покинули его разом. Сознание отключилось. Он не упал, а скатился с холодного бортика ванны на кафельный пол. Теплый от пролитой воды, он показался последним, обманчивым утешением. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное сердце колотится меж ребер в пустой, враждебной тишине ванной комнаты.

Время спустилось в густой, тягучий туман. Часы, должно быть, пробили несколько раз, но их звон тонул в вате тишины. Единственным свидетельством прошедшего урагана были осколки фарфора от чайника, разбросанные по кафелю, как блестящие осколки льда. Вспышка была короткой и яростной. Слепой, животный бросок – и чайник врезался в стену, разлетевшись на десятки острых осколков. Теперь и его не было.