Сиаль - Евгения Ульяничева Страница 10

Присутствующие грянули смехом. Выпь никак не мог растолковать их гонор: здоровые мужики ведь все были, о гулах знали, о матках тоже наверняка слышали.

Вспомнил, как уважаемый тио, староста, отводил гостей к себе в горенку, как возвращались те после – со странным неживым блеском в глазах. Вспомнил тонкие пустотелые стеклянные травинки, тонкомолотый порошок-порох – забаву из Городца, до которой его наниматель сделался большим охотником.

Потчевал, видать, гостей, да и себе не отказал.

Староста, посмеиваясь, убирал засов. В стенки улья тяжко бился встревоженный гул. Выпь отступил, соображая, что предпринять. Чтобы без урона для чести и жизни гостей.

— Вот и покажешь, зря ли я тебя тут все веко нахваливал да не зря ли вообще Дом дал, камнями-молотами прочь не погнал…

— Хорошо. Покажу. – Выпь поднял руки, признавая волю хозяина. – Только вы уйдите. В Дом. В окно смотрите.

— А-ха-ха, вот бестолковый! Или мы бабы трусливые, от овдо толстобоких прятаться?

Староста разомкнул створцы – и гул потек черной водой. Овдо за овдо, сплошной гладкой цепью выходили в темноту, злые, взбудораженные. Выпь, стараясь не показывать волнения, не пахнуть страхом, встал сбоку, отслеживая каждого. Была затея – узнать матку, будущий осередок роя, подхватить и спрятать. А тогда и гул бы повертелся-повертелся да ушел обратно – мирно досыпать.

Гости же хохотали, орали, пьяно взмахивали руками, шугая овдо.

— Ну и крупные они у тебя! Почище моих будут!

— А то! Знай, из какой семьи девку берешь…

— Ну а по мне – шелюзга, стоило ли бахвалиться! – заявил другой гость и наподдал блестящим сапогом в бок ленивому овдо, вьющемуся у земли.

Тяжелому, крупному, с еле приметной светящейся линией по хребту – местом будущего разлома-деления.

Выпь покрылся липким холодным потом.

Гул взвился, как смертельно оскорбленный человек, гостя вмиг объял пляшущий черный факел. Плеснул – и распался, в куски, в клочья растащив мужика. Второй гость повалился на спину, бессвязно закричал, бестолково замахал руками – накрыло и его.

Дикий вскрик срезало под корень.

Выпь оскалил зубы и запел: зарычал, низко завыл, голосом, как давильным камнем, прижимая к земле взбесившихся овдо. От натуги во рту сделалось солоно, а гул все метался, не в силах подняться выше, стреноженный сторонней волей, разрывался между ярением и приказом извне.

Наконец, сдался, медленно потек обратно в улей. Выпь, не обрывая песни, прикрыл створцы, сдвинул засов – и стала тишина.

Глухо ворчал, стучал в стены обиженный гул. Староста сидел на земле, таращился на своего пастуха. Скреб пальцами. Словно восковина забила ему уши, словно разумник унес сознание – ужас студнем застыл в открытых глазах, сковал члены немотой. Губы развалились, на нарядной бороде заблестела слюна.

Выпь посмотрел. Выдохнул. И, не оглядываясь, быстро зашагал к своему Дому.

* * *

Собирать в дорогу особо нечего было: все пожитки Выпь, включая любимую безделку, эдр о двенадцати граней, легли в одну сумку на двух широких ремнях. Выпь пристроил ее за плечами, завернул в одеяло сонную девочку Серебрянку.

Погладил грустный Дом по шершавому боку.

— Прости. Плохим я хозяином был. За приют благодарю. Прощай.

Тахи у Выпь не было, но на своих двоих шагать он мог долго и быстро – навык полезный. Большая, укатанная дорога от стана одна стелилась, на ней пастуха в первую голову искать бы стали. Выпь, рискуя, избрал другой путь, окольный, через Самантовую рощу, костяную путаницу. Место дурное. Не лес, скалящийся из темноты, но все же к людям недоброе.