Рывок в будущее - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 100

— Дидье, ты все что надо сжег?

— Все, Шарль, все, – ответил здоровяк, – и лампы все уже на складе побил.

— Молодец, тогда фитили к бочкам пока крепи, – выдохнул д’Эо́н.

— Сколько шнура резать?

— Три пью, – Шарль задумался, – три с четвертью, у нас тут дел на полчаса и три часа нам, чтобы уйти подальше.

— Тогда потухнуть могут, – заметил Шарль.

— Ну по два конца на бочку отрежь, – отрубил д’Эо́н, – нам спичечный шнур тащить отсюда незачем.

Шарль кивнул.

— Сделаю.

Теперь самое важное. Пока их начальство спит, пора обеим русским столицами приятную новость узнать. Точнее – новости. Утром обрадуются москвичи, узнав о регенте Бестужеве, а петербуржцы о регенте Трубецком. И как там у нас начинается:

«БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, ИОАНН ТРЕТИЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ…

ВОЗВРАЩАЯСЬ НА ПРЕСТОЛ ОТЕЧЕСКИЙ…»

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. РОСТИСЛАВЛЬ. 21 января 1753 года

— Що Иоасаф, не жалекуешь що з нами пишов? – спросил «дядько Федир» беглого поручика. – У Москви генералом бы був!

Соватажники хохотнули. Иоасаф скривил улыбку.

— Не жалкую, товарищ!

Еще бы он жалел. То, что дело их шито белыми нитками, он засомневался с первой встречи. Но больно уж ему «справедливости» хотелось. Когда «бунчужный товарищ» сказал, что Петр Федорович на их условия не пошел, Иоасаф расстроился. А уж как предъявленного ему «Иоанна» увидел… Не тянул лицом тот двадцатилетний хохол на покойного императора, зато умом тянул лет как раз на четырнадцать. Но отступать-то было некуда. Да и «Федор Лысенко» хорошие деньги платил. И поручику, и его сотоварищам. К тому же в этой казачьей ватаге дух какой-то был. Вольный. Не как в полку. Иоасаф Батурин и не заметил, как к ним прикипел. А «генералом бы был»… В полку-то точно в те дни его отсутствие отметили. Могли бы и плетей дать, а то бы и вовсе разжаловали.

— Дядько, довго мы цього хвороблывого выкреста будемо везти? – встрял в беседу Дмитро. – Йиды в рот не бере, ногы насилу волочыть!

Ватажники засмеялись.

На отрока, зажатого между Дмитром и Потапом, было больно смотреть. Он точно был болен. Да еще дальнее путешествие…

Зачем атаман его подобрал, Иоасафу Батурину было непонятно. Оглушенный вьюноша упал в карете удачно. Порезов или переломов не имел. Ну головой ударился – эка печаль? Собственно, он из кортежа императрицы после взрывов один остался цел. Правда пару раненых кирасиров и одного служку пришлось добивать ватажникам. А этот был без сознания.

Уж лучше бы оружия побольше бунчужный там прихватил. Фузии были справные. Золото же с самоцветами товарищи быстро по поясам растаскали. Даже Иоасаф успел кошель да украшения с каменьями себе взять. А вот шатлен с часиками, термос и подзорную трубу с вензелем и портретом императрицы пришлось Федору Федоровичу отдать. Зачем-то они были нужны Лысенко. Хотя… Батурин давно понял, что атаман их не тот, за кого себя выдает. Вот границу перейдут, может, ему о том поведают. Если раньше не порешат. Хорошо, что деньги семье успел отдать. А вот эгрет, серьги с сапфирами и бриллиантами его надеждой на будущее самого греют.

— Не поспешай, Дмитро, нам ще кордон треба перейты, а цей племиннык Розуму будэ нам як той щит, якщо прыпруть, – усмехнулся бунчужный, – та й подывыться на нього добре – щирый парубок. Вуса на мае, алэ губы з вухамы в нього точно брауншвейгськи. Може, родыч?