Церковь Таможенного Союза - Юлия Зонис Страница 100

— Мальчик, – неловко улыбнулся Кальдерра, показавшийся тогда Андрею глубоким стариком.

Большие глаза за стеклами очков смотрели на юного Варгаса тепло и доброжелательно.

— Тебя зовут Андреем, верно?

— Да.

— Почему не Андрес? Или Андреас?

— Мама хотела дать мне русское имя.

— Ты говоришь по-русски?

— Да.

— Какие еще языки ты знаешь, кроме русского и испанского?

Можно было подумать, что он держит экзамен перед вступительной школьной комиссией. Это даже становилось скучным.

— Английский. Итальянский. Японский. Немного санскрит. Греческий и латынь.

— Тебя учили родители?

— Нет.

— Зачем ты учил языки? Все пользуются трансляторами.

Андрей посмотрел на ректора, как на полного дурака.

— Трансляторы врут. Они меняют смысл. Они не передают ритм.

— Так ты любишь стихи?

— Люблю.

— Почитай мне что-нибудь.

Андрей вспомнил, что ему понравилось из недавно прочитанного, и звонко – даже слишком звонко, потому что эхо раскатилось по огромному пустому залу, – продекламировал:

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura,

ché la diritta via era smarrita.

Ahi quanto a dir qual era è cosa dura

esta selva selvaggia e aspra e forte

che nel pensier rinova la paura![13]

— Стоп, – сказал старик. – Ты понимаешь смысл того отрывка, что сейчас прочел?

Андрей кивнул.

— Каков же он?

— Данте пишет про смерть.

— Так, по-твоему, сумрачный лес – это смерть? – поднял брови ректор. – Разве не просто душевное расстройство? Может, поэт потерял дорогу к Господу и ищет ее.

— Он попадает из леса в Ад. При чем тут дорога к Господу? – раздраженно спросил Андрей.

Ректор улыбнулся.

— Ты не считаешь, Андрес, что дорога к Господу может пролегать через Ад?

— Через Ад не пролегает никаких дорог, – ответил маленький Андрей. – Ад – конечная точка пути. Ад – это просто Ад.

Большие глаза ректора за стеклами очков заморгали. А затем старик хлопнул в ладоши и рассмеялся.

* * *

Уже повзрослевший Андрей иногда гадал, что же именно в этом разговоре заставило Кальдерру принять решение. Почему он своим голосом изменил вердикт курии и не отправил шестилетнего, но опасного, как бомба с часовым механизмом, Варгаса в его собственный, личный ад? Или уже тогда подозревал, что ничего хорошего из этого не выйдет, и просто выбрал смириться с меньшим из зол?

— Как дела на улицах? – спросил, прерывая молчание, кардинал.

— Скверно. Вы не хуже меня знаете. И не только в Гуаякиле.

— Вы, Варгас, обладаете всей деликатностью вашего знаменитого меча. У скверного есть тысячи оттенков.

Андрею не нравилась эта беседа. Нет, конечно, ему ничего не стоило вывернуть мозги старика наизнанку и узнать, что творится в этой седовласой голове, однако это имело не больше смысла, чем рассадить Кальдерре лоб мечом. Неприятно осознавать свою ограниченность, а во всем, что касалось работы человеческих умов и душ, он после инцидента на Сердолике стал разбираться еще хуже, чем до. Построить дворец или разрушить город – да запросто. Но не больше.

— Ладно, оттенки дерьма, крови и пены из огнетушителей вас устроят? Нас ждет бунт.

— Вы его подавите.

— Не проблема подавить бунт, ваше преосвященство. Проблема его не допустить.

— А я вас об этом и не прошу.

Варгасу очень хотелось вытащить черную катану и раскроить надвое массивный дубовый стол, за которым они сидели. Беда в том, что раскроил бы он при этом и весь континент до кипящей магмы, а это уже слишком. Ему было мучительно тесно здесь, в библиотеке, в форме СБ, в оболочке из изувеченной атлантом плоти, уже семь с лишним лет как тесно. Однако уйти он не мог. Проклятый человек, называющий себя Смертью и дважды убитый им, оказался прав. С правом владеть черным мечом пришло и кое-что еще.