Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом - Лео Перуц Страница 108

— Ежели ты не блуждающий дух, – отвечал император, – то прочти вслух «Отче наш», назови двенадцать апостолов Христа и расскажи Символ веры.

Бубна бросил испуганно-вопрошающий взгляд на Адама Штернберга. Тот утвердительно кивнул, и молодой граф прочитал молитву, перечислил двенадцать апостолов, при этом забыв Фаддея и дважды назвав Филиппа, и тезисы Символа веры. В тех местах, где он спотыкался или не знал текста, Червенка шепотом подсказывал ему.

После второго тезиса император успокоился.

— Хорошо, – прошептал он. – Ты прав, Адам, я обманулся, он вовсе не похож на Бернхарда Руссвурма. Да покоится в мире Руссвурм, я давно уже простил его.

Червенка подошел к Рудольфу и накинул ему плащ на плечи. Император принял кубок из рук графа Бубны и осушил его.

— Славно! Славно! – нервно проговорил он затем. – Странные дела творятся в замке. Сегодня ночью у меня опять появился он и мучил меня…

— Кто же был ночью у Вашего Величества? – спросил Ханнивальд, хотя уже заранее знал, какого рода ответ получит от императора.

— Один из его вестников! – со стоном сказал император, который никогда не называл дьявола по имени.

— И опять в образе торговца пряностями? – спросил Ханнивальд, приглаживая седые кудри.

— Нет, не в человеческом виде, – ответил император. – Уже двое суток, как приходят они. Бывали вдвоем, а первой ночью их было аж трое: ворона, кукушка и шмель. Но ворона и кукушка не кричали, как птицы, а шмель не жужжал. Все трое говорили человеческими голосами, клевали и жалили меня…

— Боже, помилуй нас, грешных! – со страхом пролепетал Червенка, а лакей, державший кувшин с бокалами, попытался освободить правую руку, чтобы наскоро перекреститься. – Кукушка, – продолжал император, – требовала, чтобы я отрекся от святынь, мессы, службы часов, мирра и святой воды. Тот, что был в виде шмеля, твердил мне, будто Господь Иисус, наша надежда и опора, никогда не являлся во плоти и что святая Матерь Господня впадала в грех кровосмешения…

— Сразу же видно, какого сорта и происхождения эти твари, – задумчиво произнес Адам Штернберг.

— Третий, тот, что кутался в вороньи перья, – сообщил далее император, – заклинал меня, что, мол, настало время и нельзя медлить, а нужно поскорее отречься от святого крещения, крестного знамения, мессы и святой воды, а не то он пошлет того, кто снимет корону с моей головы и вкупе со всей державой отдаст ее в руки мошенника и бездельника.

Под мошенником и бездельником император, конечно, разумел своего брата Матиаса, эрцгерцога Австрийского.

— Бог не допустит этого, – решительно сказал Ханнивальд. – Счастье государства и Вашего Величества – в Его руках, а не во власти врага Его.

— Истинно так. Во веки аминь! – присоединился Червенка.

— Вчера же ночью, – продолжал император, – приходили двое: кукушка и шмель. Кукушка называла Папу глупым испанским попом, который засел в Риме, а шмель доказывал, что мне не следует больше противиться его господину, а должно поступать по его воле, не то будет мне худо и спрятанное сокровище не перейдет в мои руки, а превратится в ничто, растает, как мартовский снег, и останется лишь в отчаянии кусать локти.

— Ваше Величество говорит о каком-то тайном сокровище? – спросил Штернберг. – Я знаю только о долгах казны.