Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 112

Беру дрожащими руками. Надеваю поверх тонкого нагадзюбана, торопливо прикрывая прозрачный шёлк, который внезапно стал казаться неприлично откровенным.

Пальцы трясутся сильнее, чем раньше — от холода, от остатков алкоголя в крови, от того, что только что произошло. Длинные завязки хакама предательски путаются, узел на поясе получается кривым, асимметричным, но в конце концов кое-как справляюсь.

Рэн резко поворачивается, даже не дожидаясь, пока я полностью закончу одеваться. Молча идёт обратно тем же извилистым путём — мимо бесконечной череды тёмных закрытых сёдзи, за которыми спят или притворяются спящими обитатели дома, через узкий сумрачный коридор, где густо пахнет ночной сыростью, старым деревом и угасающими масляными лампами.

Послушно следую за его широкой спиной, машинально считая шаги в обратном порядке, возвращаясь по собственным следам.

С каждым шагом понимание растёт внутри, холодное и беспощадное— я проиграла.

Должна была остаться, несмотря на страх и отвращение. Отдаться, показать готовность служить. Угодить хозяину, закрепить своё положение в этом доме, в этом мире. Вместо этого сбежала, как испуганная девственница, впервые увидевшая мужчину.

Но одновременно понимаю — проиграла бы в любом случае. С такими людьми, как Исидзу Огуро, лучше вообще не играть. Правила он устанавливает сам, меняя их по ходу игры. Колода заведомо меченая. Кости налиты свинцом с одной стороны. Исход предрешён до начала партии.

И ещё одно понимание приходит — острое, неожиданное, пугающее своей честностью. Не осталась я в той душной комнате не из-за страха или отвращения. Не осталась из-за Рэна.

Не из-за каких-то романтических иллюзий, не из-за глупых девичьих чувств, которых у меня, воровки и самозванки, нет и не может быть. Но категорически не хотела, чтобы именно он стоял там, в тёмном коридоре, прислушиваясь к доносящимся звукам. Не хотела, чтобы именно он знал, слышал, неизбежно представлял происходящее за тонкими стенами из рисовой бумаги.

Не хотела предать тот короткий поцелуй во время пьяной игры — поцелуй, который ничего не значил для него, выполнение глупого желания, но который почему-то стал важен для меня самой.

Великая, непростительная глупость. Сентиментальная дура из дешёвого борделя.

Идём по коридору в тишине, нарушаемой только скрипом половиц под нашими ногами да далёким кваканьем лягушек в пруду. Проходя мимо большого окна, выходящего в сад, слышу звук — чистый, пронзительный, неземной. Соловей поёт свою ночную песню, одинокую трель, полную щемящей тоски.

Останавливаюсь невольно. Подхожу к окну. Смотрю.

Сад залит бледным лунным светом — чёрные силуэты сосен, белые пятна гравия на дорожках, серебристые пятна теней под карликовыми клёнами. И там, на извилистой тропинке среди камней и мха — фигура.

Мужчина в тёмном кимоно прогуливается неспешно, размеренно, держа руки за спиной, сложив их в характерном жесте созерцания. Седые волосы собраны в традиционный узел.

Такэда-сама. Хозяин дома. Он идёт по саду посреди глубокой ночи, когда все спят или притворяются спящими. Слушает пение соловья, который сидит где-то в ветвях старой сливы. Голова его чуть приподнята, обращена к невидимым мне веткам.

Рэн бесшумно останавливается рядомсо мной, не произнося ни слова. Молча смотрит туда же, куда направлен мой заворожённый взгляд.