Песня скорпионов - Алексей Щербаков,Елена Прудникова,Юрий Нерсесов Страница 122

Вспыхнули лампы кинозала, и Карин решила, что фильм неплох, хотя пафос порой и чрезмерен. Кстати, муж сестры, кажется, историк? Надо спросить его: что там случилось на самом деле?

У остальных зрителей такого вопроса не возникало. Люди орали, неистово хлопали и стучали ногами, затем нестройно запели и хлынули на улицу. Госпожа Ле Гуа разобрала лишь: «Встанет Хонор с колен», поняла, что слушает знаменитый гимн повстанцев, и, пропустив толпу вперёд, пошла к выходу.

Площадь перед Дворцом искусств оказалась полна народу. Отмитинговав в честь предшествовавшего карнавалу Дня города, пролетарии, мелкие чиновники, пенсионеры и прочие ценители простых радостей жизни облепили уличные забегаловки, скамейки и газоны. Преобладали хонорцы, но хватало и чернокожих потомков джалнутов. Кое-где виднелись прислонённые к стенам свёрнутые транспаранты с лозунгами, портреты вождей и знамёна — красно-зелёные Народного Союза, бело-красно-зелёные Народной республики Хонор и чёрно-красно-зелёные Народной республики Неврида. Допев гимн, зрители начали расползаться, но тут в уши ввинтился истошный крик:

— История повторяется!

Карин, уже отошедшая от Дворца, остановилась. Какой-то тощий очкастый парень вдохновился киношедевром и решил начать борьбу за свободу прямо сейчас. Для чего вскарабкался на постамент памятника некогда знаменитому, а ныне почти забытому хонорскому поэту и революционеру Пацевичу, и пронзительно орал в толпу:

— Венды предатели! Сто лет назад Кордич предал повстанцев Хонора, десять лет назад Хрноевич предал Джамхиру, пять лет назад агенты госбезопасности отравили генерала Меткеша[31], а в прошлом году в центре Светлоградово те же злодеи зверски убили Пхунмилаво, посмевшего напомнить вендам об их подлости! Долой вендских оккупантов!

— Не трожь маршала, сопляк! — Бодрый дедок, по виду из отставных военных, с неожиданной резвостью подскочил к памятнику и попытался подцепить клеветника своей клюкой.

— Хватит! — поддержал дедка пузатый хонорец. — Сколько можно рыдать по этой джалнутской макаке?!

Один из выпивавших за столиком уличного кафе чернокожих поднял голову:

— Кто макака? Заткнись, свинтус вонючий!

Метко брошенная пивная кружка разлетелась о голову толстяка, который, как оказалось, отдыхал с компанией. Собутыльники кинулись на защиту приятеля. Один швырнул в ответ булыжник, но каменюка сорвалась с потной руки и со звоном врезалась в бронзовое колено монумента. Второй схватил плакат с портретом, отломил древко и от души врезал дрыном по чёрной физиономии. Третий лихо орудовал намотанным на руку солдатским ремнём с тяжёлой латунной пряжкой.

Тем временем козлобородый сосед Карин оторвался от пытавшейся удержать его за рукав подруги и кинулся на защиту толкавшего речь очкарика. Он отпихнул старикашку с клюкой от постамента, но тот успел ухватиться за штанину оратора. В результате рухнули оба, а сверху приземлился и знаток интима городского начальства — краснолицый работяга в кепке врезал ему в челюсть, почему-то назвав альрамейской мордой.

Через минуту драка в центре площади стала всеобщей, когда уже никто, включая самих участников, не понимает — кто, кого и за что метелит. Толпа шарахнулась в одну сторону, рванула в другую. Истошно завопила сбитая с ног тощая тётка, на которую свалилось двое запутавшихся в собственных ногах пьянчуг… Госпожу Ле Гуа притиснули к стене дома, она попыталась уцепиться за что-нибудь, упала, не смогла подняться и на четвереньках заползла за массивный каменный вазон, молясь, чтобы внезапный ужас поскорее закончился.