Поручик - Андрей Посняков Страница 131

— Не сказать, чтоб хват – молодой еще. Однако старается парень!

Ну, и слава богу! Может, после войны-то не до девок ему будет… не до юных крепостных актрис, над которыми всласть поизмываться никакой не грех – свое же имущество, так что ж! Может, и остепенится, женится… коли в карты играть бросит. С этакими-то драгунами-ухарями, поди, уже все жалованье проиграл.

Николенька сменился с караула быстро и сразу же подъехал к штабной палатке, где его дожидался Сосновский.

— Посейчас, Антон Авдеевич. У командира своего отпрошусь! Да вы не думайте: я ж после караула – отпустит!

По-приятельски подмигнув Антону, корнет скрылся в палатке…

— Разрешите обратиться, ваше высокоблагородие! Прошу разрешения отлучиться на пару часов! Земляка встретил… Есть, господин полковник! Благодарю!

Выскочив из палатки, Самусев радостно подскочил к Антону:

— Что я говорил? Разрешил! Полковник наш, хоть и педант, да человек не вредный.

— Рад! – садясь на коня, вполне искренне отозвался поручик. – Что ж, прокатимся.

Отвязав коня, Николенька проворно взметнулся в седло:

— С удовольствием, Антон Авдеевич! С превеликим удовольствием.

Так и поехали, неспешно, бок о бок. Слева – поручик на кауром коне, справа – корнет, на пегом.

Далеко, правда, от лагеря не отъехали – позади вдруг послышались крики:

— Батюшко-о! Барич!

— Тьфу ты, – оглянулся Самусев. – Дядька мой – Федор. Занудище еще тот!

«Дядьками» в те времена называли слуг, воспитателей даже…

— Барич! Уф… насилу нагнал!

Подбежав, поклонился мужик лет сорока, невысокого роста, но плотный, длиннорукий, с круглым крестьянским лицом и рыжеватою бородою. Одет он был в простой армяк, подпоясанный кушаком, и в справные сапоги, смазные. В руках дядька держал епанчу, отороченную заячьим мехом.

— От, барич! Накиньте-ка! Ветер-то разгулялся.

— Ох, Федор, – Николенька покачал головой и почему-то смутился, скосив глаза на своего спутника. – Да не маленький я уже! Сам о себе позабочусь.

— От, то-то и вижу, что немаленький, – ухмыльнулся в бороду дядька. – Епанчу свою забыли! Простудитесь не дай бог… что я батюшке вашему скажу?

Николенька хмыкнул:

— А коли убьют али ранят – тогда что скажешь?

— А тогда – другое дело! – со всей серьезностью ответствовал старый слуга. – Тогда все по чести, за Отечество наше да за царицу-матушку! А коли простудишься – тогда уж я, старый дурень, не доглядел.

— Ла-адно, давай свою епанчу, – Николенька протянул руку. – Что-то еще?

— А вот, барич… – передав плащ, Федор вытащил из-за пазухи плетеную баклажку. – Тут вино местное – может, пить захотите. А вода-то в озерках местных та еще! Непривычного человека живенько пронесет… Да и места отхожие тут повсюду… Народу-то!

— А вот это он прав, – погладив коня по гриве, одобрительно заметил поручик. – Как есть прав!

— Ась? – слуга приложил руку к уху.

Антон повысил голос:

— Говорю, прав ты, голубчик!

— Федор, это сосед наш, Антон Авдеевич, помещик из Сосновки, – пряча баклажку в переметную суму, пояснил Николенька.

— А! – улыбнувшись, дядька еще раз поклонился. – То-то я и смотрю – лицо мне ваше знакомо. Так вы покойного Авдея Кирилловича сынок? Знавал я вашего батюшку, как же… Ах, как же приятно в этакой-то дали земляка встретить!

И здесь самусевский «дядька» был полностью прав. Вообще, он производил впечатление мудрого человека, пусть по-простому, по-крестьянски – но мудрого… О чем Антон не преминул указать своему юному спутнику.