Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом - Лео Перуц Страница 137

— Если господину угодно, – сказал он, – его ожидают. Молодой Вальдштейн вскочил в карету.

Когда дверца захлопнулась, с заднего сиденья донесся голос:

— Я прошу у господина дозволения завязать ему глаза. Мне так приказано.

Карета тронулась.

Поездка выдалась долгой.

Не прошло и четверти часа, как Вальдштейн с удивлением заметил, что колеса больше не стучат по мостовым Праги, а мягко хлюпают по размокшей от дождя сельской дороге за городом. Человек, молча сидевший подле него, отворил переднее окошечко. Холодный осенний воздух, наполненный запахом сырой пашни, ворвался в карету. Из стоявшего рядом с дорогой леса доносились скрип стволов, шелест ветра в кронах и крики ночных птиц. Потом графу показалось, что они подъезжают к деревне или постоялому двору, так как вокруг кареты поднялся собачий лай и гомон детских голосов. Все-таки это была деревня – когда они оставили позади последний плетень, издали послышались постепенно стихающие звуки скрипки и дудочек.

— Это Власица, – пояснил его спутник и захлопнул окошко. – Мы только что проехали Власицу. Отсюда в Прагу возят голубику и грибы.

— Далеко нам еще ехать до патрона? – спросил Вальдштейн.

— До кого? – переспросил провожатый.

— До патрона, – повторил Вальдштейн. – Я-то думал, что он живет в городе.

— Надо проехать еще несколько миль, четыре или пять, – уточнил его спутник.

— Странно. Что-то я не могу понять всего этого, – подумал Вальдштейн вслух.

Затем надолго воцарилось молчание. Вальдштейн поплотнее закутался в плащ. Дождь все усерднее хлестал по крыше кареты, а из-под колес и лошадиных копыт летели каскады брызг. Через полчаса, прошедшие под неумолчный шум дождя, провожатый вновь обратился к Вальдштейну.

— Теперь мы в Гохауце, – сообщил он. – Здесь на заводике Шлика варят крепкое пиво, что славится по всему королевству. Господин проехал уже полдороги.

Вальдштейн не слушал его. Он подпер голову рукой и задремал.

Когда карета наконец остановилась, он пробудился и хотел открыть глаза, но ощутил полную слепоту. Это вернуло ему память. Не снимая повязки, он вылез из кареты. Дождя уже не было, и под ногами у него скрипел гравий. Чья-то рука взяла его за запястье.

— Пойдемте со мной, господин, – произнес голос, явно не принадлежавший спутнику Вальдштейна. – Вас давно ожидают.

Они пошли по гравийной дорожке. По-осеннему пахло поздними розами и опавшей листвой.

— Ступеньки! – предупредил голос.

Вальдштейн поднялся по лестнице и пошел по каменным плитам, куда направляла его невидимая рука – направо, налево, еще раз направо. Наконец вожатый отпустил его руку. Несмотря на повязку, он почувствовал, что попал в ярко освещенное помещение. Сзади прошептали: «Госпожа…»

В следующее мгновение послышался сдержанный смех и звонкий голос произнес:

— Господину незачем выглядеть строгим, как сама Фемида. Снимите же наконец повязку с глаз и подойдите поближе, ибо вас здесь принимают с радостью и от чистого сердца.

Вальдштейн сдернул повязку. Комната, куда его привели, была освещена не так ярко, как ему показалось вначале. Ее озаряли только огонь в камине да две восковые свечи, стоявшие в серебряном подсвечнике на столе, накрытом на две персоны. У камина сидела дама в платье из темно-лилового бархата, уже не модном в те дни, но великолепно обрисовывающем все контуры ее тела. Ее волосы отливали красноватым блеском, кисти рук были узкими и нежными, фигурка – хрупкой. Но это было все, что смог усмотреть Вальдштейн, ибо лицо ее было закрыто маской.