Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 14

Получатель убыл в командировку — так значилось на приписке, сделанной синим химическим карандашом. Письма оставили «до выяснения». Ответственный за почту — библиотекарь при клубе, старшина — человек обстоятельный и ленивый в равных долях, — сложил их на верхнюю полку, туда, где пыль и паутина сливались в одно вещество.

Там они и пролежали. До тридцать первого марта.

В тот день он полез наверх за старым журналом учёта, задел стопку конвертов — и те с лёгким шорохом посыпались вниз, прямо на его макушку. Матерясь на судьбу и почтовое ведомство, собрал их обратно, повертел в руках и пробормотал:

— Сроки вышли… Надо в штаб отправить, всё одно завтра машина пойдёт.

Первого апреля, аккурат к двум часам дня, письма лежали уже в холщовом мешке в кузове полуторки. Машина тряслась по грунтовке, колёса визжали в колеях, а мешок покачивался, словно сам искал своих адресатов.

Когда вечером того же дня у крыльца штаба шофёр остановился, молодой краснофлотец, которому велели сдать мешок «в канцелярию», вылез, закинул ношу на плечо и направился к двери. По пути в курилку у штаба он заметил человека в лётной кожаной куртке, хромовых сапогах, с расстёгнутым воротом гимнастёрки цвета хаки. Уж что-что, а товарищ был явно не местным, и, как водится, решил воспользоваться случаем.

— Товарищ, закурить не найдётся?

Тот усмехнулся, порылся в кармане и протянул пачку. На ней кракозябликами было выведено что-то витиеватое.

— Душистые, — сказал краснофлотец, чиркнув спичкой. — Хорошо лётчики живут.

Он поблагодарил, поднял мешок, но тот оказался не завязан. Холщовый рот раскрылся, как от изумления, и письма, вырвавшись наружу, посыпались прямо на утоптанную землю — белые, чистые, как чайки над бухтой.

И всё бы ничего, если бы не один случайный порыв ветра, который швырнул верхний конверт почти под ноги незнакомцу.

Тот наклонился, поднял, глянул на обратный адрес — Ржевская Надежда, Москва, редакция «Комсомольская правда» — и замер, прищурившись.

Он медленно выдохнул, перекатил сигарету в уголке губ и хрипло сказал себе под нос:

— Вот тебе, бабушка, и первое апреля…

Второе апреля 1938 года. Кабинет командующего ТОФ, город Владивосток .

Жаворонков аккуратно просунулся в кабинет Кузнецова — как человек, несущий что-то одновременно ценное и подозрительное.

— Заняты, Николай Герасимович? Разрешите? — спросил он и, дождавшись кивка, продолжил с едва заметной гордостью: — Смотрите, кого я вам привёл.

В кабинет вошёл незнакомый человек в форме гражданского флота — невысокий, плотный, с всклокоченной шевелюрой, аккуратно застёгнутый до горла, но с тем выражением лица, по которому сразу видно: форму он носит нечасто. Он представился:

— Караулов, Инокентий Спиридонович.

За ним в дверном проёме появились усы. Даже УСЫ. Затем вслед за усами появился и их владелец — круглолицый, весёлый и, кажется, абсолютно непотопляемый.

— О! Как у Будённого! — воскликнул Кузнецов, привставая из-за стола. — Кузьмичев! Какими судьбами к нам?

— Да вот… — начал Кузьмич, но не успел договорить. В дверях замешкавшись, словно стесняясь, появилась третья фигура — и в кабинете появился наш герой, ужас и головная боль всех начальников…

Комфлота наклонил голову, поднял бровь и посмотрел на Жаворонкова с выражением человека, которому только что сообщили, что в бухте, прямо напротив штаба флота, всплыла подлодка проклятых империалистов.