Путь Домой - Arden Страница 15

Он не стал спорить с железом, не стал толкать того, кто держал нож, потому что толчок часто даёт шанс второму, — он подал корпус на себя, оставил нож внутри ровно на миг, столько, чтобы поймать запястье, и, поймав, развернул его остриём к коже врага, как разворачивают стрелу в обратную сторону, чтобы она нашла того, кто её послал. Мужчина взвыл коротко, но голоса было мало, потому что воздух был чужой, и он любил только снег; Артём рывком вытащил лезвие из себя и вонзил обратно, туда, где под курткой мягко и тепло, а потом толкнул плечом, чтобы хрип ушёл в стену, и тишина снова стала хозяином на первом этаже.

Первый опомнился, подхватил лом, но уже без силы, как будто железо вдруг стало тяжелее, и пошёл с широким вдохом, на который не хватило холодного воздуха; он хрипел и злился, и злость делала движение прямее, чем нужно, и это было спасением, потому что тогда траекторию видно. Артём встретил его копьём — не остриём, нет, остриё оставил для тех, кто умеет танцевать, — он дал древку войти в колено, под чашечку, там, где боль говорит за человека честнее его слов, и когда тот согнулся, ударил топором коротко, как при рубке тонкой ветки, чтобы она не сломалась в сук, а легла правильно. Рот человека открылся, чтобы сказать что-то, но изо рта вышел только пар, и пар исчез в белом воздухе, не оставив имени, потому что имени здесь больше не было.

Он стоял, опираясь на копьё, и чувствовал, как кровь внутри него решила идти быстрее, а потом передумала, и пошла медленнее, и от этого голова стала легче, чем должна, а ступени — дальше, чем были. Рана жгла ровно, без сюрпризов, и с каждым вдохом в грудь заходило меньше зимы, чем требовалось, чтобы разум оставался прямым; он прижал ладонь к боку, и тепло под пальцами стало мокрым и верным, как собака, которая не уйдёт, потому что знает только тебя. Он наклонился, поднял выпавший нож, бросил его в снег, чтобы не звякнул, нашёл лезвие топора, проверил, чисто ли, и пошёл к лестнице, потому что лестница вела туда, где однажды был дом, и там, где когда-то пахло кофе, хлебом и мокрыми варежками на батарее, надо было сесть хотя бы на минуту, чтобы сердце успело понять, что дорога закончилась.

Он поднимался по ступеням медленно, как тянут за собой тяжёлую сеть из воды, и каждый пролет был отдельной историей, в которой жить можно только на половину вдоха; раз, другой, третий — и вот площадка, где когда-то висело зеркало, разбитое в первый год, а потом снова кто-то поставил осколок, чтобы видеть себя не целиком, а только глаз и кусок щеки. Он увидел в стекле белую бороду, которую снег заклеил хлопьями, и волосы, которые давно сдались, и не остановился, потому что глаза в зеркале ничего не просили, и от этого стало легче, чем бывает, когда у тебя всё ещё есть просьбы. Он дошёл до своего этажа, постоял, прислонился к стене, и в стене услышал слабый скрип — как будто доска в квартире решила вспомнить о шагах, которые по ней ходили, — и этот скрип оказался добрее, чем весь город.

Дверь его квартиры не закрывалась уже давно: петля вырвана, глазок заледенел, на косяке — борозды, в которых когда-то искали металл ножом, пытаясь собрать ещё немного жизни на хлеб. Он толкнул дверь плечом, и дверь легко пошла, как идёт домой собака, которой достаточно одного слова, чтобы понять, где её место. Запах внутри был простым — пыль, холод, старая вода, оставшаяся в трубах, — и к этому запаху примешался другой, странный, то ли от брезента, то ли от старого одеяла, и этот второй запах был как память о жаре, которого здесь больше не будет. Он переступил через порог, поставил копьё к стене, снял ранец, но ранец остался висеть на локте, потому что рука вдруг решила отдохнуть, и он не стал спорить, потому что спорить с рукой — это спорить с тем, кто тебя ещё держит.