Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом - Лео Перуц Страница 156

— А ты когда-нибудь видел смеющегося императора? – спросил он.

— Нет, – сказал Броуза, – я часто видал его в гневе, но никогда не мог довести его до смеха…

— От человека, не умеющего смеяться, нечего ждать и милосердия! – заявил алхимик. – У циклопов или у зверей в диком лесу можно скорее найти милость, чем у Его Величества императора…

Броуза захотел выяснить, не подразумеваются ли под циклопами углежоги, но у ван Делле не было охоты рассказывать ему об Улиссе и его приключении в пещере Полифема, и он только сказал, что циклопы были не углежогами, а козопасами – диким и опасным народом свирепых нравов. Потом он повторил, что считает себя погибшим человеком.

— Ну нет! – крикнул Броуза, которому пришла в голову новая мысль. – Приготовьте только, что вам надо взять с собой, а об остальном предоставьте заботиться мне. Я незаметно выведу вас в парк «Олений ров», а оттуда – на свободу. И уж если вы так хотите в лес к циклопам, то я пойду с вами. Я не боюсь козьих пастухов.

Алхимик разъяснил, что ему нет нужды бежать к циклопам, а надо в Баварию, ибо там у него есть друзья, которые могут его принять. Но для этого нужны деньги, а их у него нет и не будет.

В тех случаях, когда речь заходит о деньгах и у одного они есть, а другому их позарез надо, часто может порушиться любая дружба. Но здесь все было иначе.

— Только деньги? – подумал вслух Броуза. – Их-то мы найдем. У меня есть кое-какие сбережения, а сегодня я еще прибавлю к ним несколько гульденов.

Когда Броуза пришел в покои императора, он застал последнего за созерцанием новой картины, оплаченной деньгами Мейзла. Он был в отличном настроении и, увидев Броузу, милостиво кивнул ему.

— Подойди-ка, – позвал он, – и взгляни на эту картину. Что тут изображено?

Картина была кисти Пармеджанино и представляла Господа с учениками за Тайной вечерей. Броуза придвинулся поближе, сморщил нос, сделав его еще более плоским, насупил лоб, выпятил нижнюю губу и сделал мину человека, желающего добраться до самой сути вещей.

— Это, должно быть, – заявил он, подумав, – двенадцать сыновей патриарха Иакова. Я готов поклясться, что они говорят между собою по-древнееврейски!

И несколькими гортанными звуками он изобразил древнееврейскую речь.

— Но их же тринадцать, а не двенадцать, – указал ему император.

— Ну, Иаков да двенадцать его сыновей как раз и будет тринадцать, – предположил Броуза.

— Ты что, не узнаешь Христа? – спросил Рудольф, указав пестрым агатовым ножом для разрезания бумаги на фигуру Спасителя.

— Теперь, когда ты, господинчик, мне показал, я узнаю Его! – сказал Броуза. – Тоже мне, Христос! Сидит себе у стола, и все-то у Него хорошо, – прибавил он как бы раздраженно, словно Спаситель, если уж дело касалось Его, должен был все время сгибаться под тяжестью креста.

— Он говорит с Иудой, который Его продал и предал, – пояснил император.

— Но мне-то что в том? Пусть и предал, – парировал Броуза. – Я не вмешиваюсь в причуды господ. Я предоставляю каждому делать свое и ни о ком не печалюсь.

Он думал, что за эти слова, звучавшие достаточно кощунственно, император сразу же исполосует ему шкуру палкой.

Однако Рудольф ограничился только строгими словами:

— Ты должен говорить о святых предметах с почтением, ты же христианин!