Газолин - Виктория Голубева Страница 16

А потом до меня доходит: тот, кому делали татуировку, подошел ко мне. Зачем?

Тревога тут же берет верх – я резко поднимаюсь с дивана, и на секунду темнеет в глазах. Невольно опускаюсь обратно.

Парень с рельефным прессом присаживается передо мной на корточки и осторожно касается плеча. Секунда, и он убирает руку.

— Сиена, ты в порядке?

Откуда он знает мое имя? Я поднимаю взгляд и тут же узнаю его лицо. Имя приходит само собой. Хантер.

— Все хорошо, просто слишком резко встала, – отвечаю с улыбкой. Место, где его рука коснулась моего плеча, будто пылает, но я не подаю вида. – Хантер, верно?

Он кивает, но продолжить разговор не удается: ассистентка тату-мастера вежливо просит проследовать за ней в комнату за перегородкой.

Я стряхиваю остатки сна.

Сначала эскиз, потом звонок лондонскому мастеру, чтобы убедиться, что все идет по плану. А там, глядишь, удастся выкроить еще пару часов на сон. Горячих парней с кубиками пресса в моем расписании не предусмотрено.

Я встаю и следую за ассистенткой. Пространство внутри рабочего кабинета больше, чем казалось снаружи: черное кожаное кресло для клиентов, залитое светом белых, почти медицинских ламп, таких ярких, что даже глаза режет; длинный стол, больше похожий на переговорный. Меня приглашают сесть за него.

Хантер почему-то идет следом.

На столе бумага и принадлежности для рисования. Я уже открываю в телефоне референсы, когда за спиной раздается шорох. Оборачиваюсь.

Лучше бы я этого не делала.

Хантер стоит в углу комнаты, отвернувшись от нас, и натягивает футболку. Казалось бы, одежды становится больше, все прилично. Но мышцы на его спине и плечах напрягаются, когда он поднимает руки, и это почему-то выглядит куда более откровенно, чем если бы он был вовсе без нее.

Повязка на боку натягивается, он морщится, а потом замечает, что я смотрю, и ухмыляется.

Я резко отвожу взгляд и напускаю на лицо выражение сосредоточенного профессионала. Я здесь не для глупостей. У меня работа.

— Нам нужно изображение, которое хорошо будет смотреться на гоночном шлеме. Оно должно быть крупным, понятным с первого взгляда. Мы думали о чем-то таком. – Я снова пролистываю референсы и кладу телефон в центр стола.

Чувствую, как Хантер подходит сзади и заглядывает через плечо.

— Я не мешаю? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, садится на свободный стул рядом. – Сакура для шлема? Классика.

— Тебе только что сделали татуировку, следовало бы отдохнуть, – говорю я максимально спокойно, с вежливой улыбкой.

— Мне и здесь хорошо отдыхается, – отвечает он уверенно. – К тому же интересно, чем вы тут занимаетесь.

Мастер, уже успевший пробежать взглядом по референсам, принимается за работу – резкие, рваные линии ложатся на бумагу с отточенной уверенностью. Он что-то бормочет себе под нос, но ассистентка не спешит переводить. Она зачарованно смотрит на Хантера, а тот, похоже, даже не замечает этого.

— А если не сакура, то что? – небрежно бросает Хантер, опираясь локтями о стол. – Каждый год хоть один гонщик лепит ее на шлем в Судзуке. Красиво, конечно, но затерто до дыр. Добавьте хоть журавля или карпа.

— Карп, серьезно? У нас Гран-при «Формулы–1», а не японский Новый год.

— А сакура, по-твоему, зачем? Лепестки, осыпающие болид, – да, поэтично. В самый раз для рекламы духов.