Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом - Лео Перуц Страница 168

И тогда он сказал, стараясь придать своему голосу равнодушный тон:

— Что будет? Это неважно. Ты же слышал, как они говорили, что каждому было в радость, когда я играл по субботам в синагоге. Это же великая честь! Разве ты не пожелал бы ее мне?

— Конечно, я желаю тебе чести! И еще я желаю, чтобы ты был жив и здоров! А они тебя призвали! Или ты этого не слышал? – всхлипывал Коппель-Медведь.

— Конечно слышал, я же не глухой, – возразил Екеле-дурачок. – Не знаю, как сказать, но только в тот миг на душе у меня стало так, словно я уже принадлежу иному миру и чувствую себя совсем бодрым и молодым. Но вот тебе мое слово, Коппель, – что-то мне не очень верится в это! Может, это ошибка или какой-то обман? А тебе не показалось, что мы уже слышали эти голоса?

Но эта ложь, до которой он наконец додумался, мало чем помогла – плачу и жалобам Коппеля не было конца. И тогда Екеле испробовал другое средство.

— Знаешь что, Коппель-Медведь? – начал он. – Разве сегодня за свадебным столом ты не слышал, как люди пели песню: «Пока в карманах деньги есть, мы будем славно пить и есть»? Так вот, знай же, что денег нам хватит надолго. Я давно хочу тебе сказать, да все время забываю: у меня отложено кое-какое накопление – два с половиной гульдена. Так вот, на эти деньги мы устроим себе легкую и приятную жизнь. Ты видел всех этих кур, куропаток, уток и гусей, что были на свадебном столе. Мы-то с тобой не ели, потому что это было мясо из нечистых, христианских рук. Но завтра ты пойдешь со мной на рынок, и мы купим там кошерного каплуна или гуся на субботу и узнаем, сколь бывает вкусен добрый кусок жаркого.

— Ох, помолчи об этом, я и слушать не хочу! Для меня больше не будет хороших дней, – стонал Коппель. – Со мной будет как в Писании: прахом станет моя пища, и со слезами смешаю я питье мое. Как подумаю, что они выносят тебя, завернув в ветхий холст, так все внутри и переворачивается…

Екеле твердо ответил:

— Не придавай лишнего значения холсту – какая разница, ветхий он или новый! Ты же знаешь, что если речь идет о похоронах бедняка, похоронное братство платит за локоть ткани три крейцера – и ни гроша больше! Какой тебе еще дадут холст за три крейцера, кроме серого и порванного! За такие деньги ты ничего другого и не можешь требовать! Вот был бы я Мордехаем Мейзлом! Того когда-нибудь понесут в камке двойного плетения по полгульдена или даже по гульдену за локоть!

— Мордехая, сына Самуила, призываю я! Того, кто еще именует себя Маркусом! – громыхнул голос.

— Который стал бедным человеком, – зазвенел второй, – и у кого в доме не наберется и полгульдена. Кто все отдал, ничем не владеет и ничто не называет своим!

— Мордехай, сын Самуила! Ты призван.

— Ты слышал, Екеле? – воскликнул Коппель-Медведь. – Мордехай Мейзл! Великий хозяин всех торговых дел! И его призвали тоже…

— Да, и его, – подтвердил Екеле и вдруг начал тихо смеяться себе под нос. – Слышал, он теперь бедный человек, который ничего не называет своим! Что ты обо всем этом думаешь? Или ты опять прохлопал ушами, Коппеле?

— Да, это странно. Я ничего не понимаю. Что бы это могло значить? – потрясенно забормотал Коппель-Медведь. – Что он… что ты…

— Что там, внизу, сидят двое умников, которые сыграли с нами славную шутку, да еще какую соленую! – заявил Екеле-дурачок. – А теперь они нарочно повели несуразные речи. Разве не нелепо заявлять, что Мордехай Мейзл – бедный человек и у него в доме не наберется полгульдена? Мордехай Мейзл, к которому золото притекает изо всех стран, – бедняк? Да там собрались двое шутов, которые болтают что им в голову взбредет. Странно только, что я не узнал эти голоса с самого начала.