Моровое поветрие - Рита Хоффман Страница 17

— Например, с колдушкой постель делить.

Холодным стал взгляд матери, вздохнула она, головой покачала:

— Не можешь ты просто забыть об этом, да?

— У меня не такая короткая память, как у тебя, – огрызнулся Станислав.

— Вот женишься, поймешь, что когда жена…

— Коль женюсь, никогда не посмотрю на другую женщину! – взвился он. – Такую рану любимой нанести может только скотина последняя!

— Скотом отца родного назвал? И не стыдно тебе?

— Ни капли.

— Молод ты, горяч, веришь еще, что любовь – чувство вечное, но не так это, сын, – с печалью в голосе сказала матушка. – Вокруг красавицы будут только множиться, а жена твоя увядать станет с каждым прожитым годом. А коль родит, и того быстрее. Проходит любовь, Станислав, век ее короток.

— Не за лицо красивое жену любить надо! Красавиц полно, выйди на улицу, погляди! В Яриловом граде девицы одна другой краше, но разве повод это доверие предавать? Что ж мы, животные, чтобы ложиться с каждой?

Поднявшись, матушка приблизилась к Станиславу, обхватила его лицо ладонями и тихо сказала:

— Таких красивых сердец, как твое, никогда я не видела. Сбереги это пламя, сынок, не трать его на пустые склоки. Что сделано, то сделано. Да, предал меня Доброгнев, но обида долгая душу уродует. Прощаю я его, искренне, и ты прости.

— Не стану, – буркнул Станислав.

— Тогда хотя бы на меня не гневись.

— Люблю я тебя, матушка, и болит у меня в груди, когда вижу, как ты этому…

— Станислав, – мягко перебила она.

— …как ты Доброгневу все с рук спускаешь.

— Околдовала его девица, сам ведь видел, темным путем она шла. – Матушка обняла Станислава, положила голову ему на грудь. – Не может человек сопротивляться заговорам и силе неведомой, вот и попался твой батюшка на крючок.

Спорить можно было бесконечно – не слышала его матушка, отказывалась внимать доводам разума. Либо и впрямь так Доброгнева любила, либо смирилась со своей судьбой и решила просто ей не противиться.

— Праздник будет, – сказал Станислав, – в честь нового царя.

— Людям не помешает от горестей отвлечься, что правда, то правда, – откликнулась матушка.

— Правильно ли это? Пока народ от хвори страдает, мы им плясать предлагаем.

— Всегда были хвори, всегда были смерти, так что ж теперь жизнь на потом отложить? Пусть поедят вволю, пусть попляшут да меду выпьют. Думаю, Елисей на угощения не поскупится.

Станислав пожал плечами: его-то дело маленькое – выйти из палат и сестру оберегать, а все остальное отныне новый царь решать будет.

— Видал, как Елисей на Ведану смотрит? – вдруг спросила матушка.

— Видал.

— Как думаешь, дрогнет сердце твоей сестры?

— Может, и дрогнет. Елисей собой хорош, юн и добр, да только Ведана больше внимания слепому мальчишке уделила, чем ему.

— Сердобольная она, – вздохнула матушка. – Ты присмотри за ней, хорошо?

— Хорошо. А вы когда в путь отправитесь?

— После праздника. Не хочет твой отец задерживаться в Яриловом граде и царю глаза мозолить.

Станислав спорить не стал, распрощался с матушкой, прошел по гулким переходам и выбрался на улицу. Солнце светило, но он этого не видел – его самого словно окутала пелена. Пахло кострами, суетились слуги – готовились к празднику. Весь двор у царских палат заставили столами, из погребов выкатывали бочки.

Выйдя из царской крепости, Станислав спустился в город. Люди по привычке кланялись ему, а он кивал в ответ, пытался улыбаться. Все потеряла его семья: и уважение, и положение – благодаря Доброгневу и его страсти к проклятой Чеславе.