Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 170

Встаю с трудом. Тело ломит, будто меня избили палками. Спина болит. Ноги ватные. Голова тяжёлая, мысли вязкие.

Иду к двери босиком, таби где-то потеряла. Пол холодный под ступнями. Раздвигаю седзи — бумага шуршит.

Смотрю в соседнюю комнату.

Рэн лежит на том же месте. На спине. Одеяло до подбородка. Лицо бледное, но не серое — есть в нём что-то живое. Губы чуть приоткрыты.

Дышит ли?

Смотрю внимательно. Вижу грудь поднимается. Медленно. Опускается. Поднимается снова.

Дышит.

Выдыхаю. Не заметила, что задержала дыхание.

Он жив. Пока жив.

Оглядываюсь. Комната пустая. Ламп нет — унесли. Ящик лекаря тоже исчез. Только миска с водой стоит у изголовья, да ткань чистая сложена рядом.

— Окаяма-сан? — зову негромко.

Тишина.

— Окаяма-сан? — громче.

Снова ничего.

Иду дальше через комнату, в коридор… Заглядываю в другие комнаты — пустые. Постели не разобраны. Вещей нет.

Кухня. Очаг холодный — зола серая, без единого уголька. Котелок пустой, перевёрнутый. Чайник исчез.

Никого.

Выхожу на улицу.

Останавливаюсь на пороге.

У стены дома — два тела. Накрыты простынями. Одно большое — извозчик, наверное. Второе поменьше, аккуратнее — О-Цуру.

Лежат рядом. Неподвижные.

Смотрю на них долго. Хочу подойти, приподнять простыню, посмотреть на её лицо в последний раз. Но не могу. Ноги не двигаются.

Прости, О-Цуру. Прости, что не спасла. Что твои молитвы не помогли.

Отворачиваюсь. Выхожу за ворота.

Улица пустая.

Дома закрыты — двери, ставни, всё наглухо. Ни дыма из труб, ни одной тонкой струйки. Ни лая собак, хотя вчера их было много, лаяли яростно. Ни голосов. Ни шагов. Ни скрипа колодезного ворота.

Тишина абсолютная — мёртвая, как в заброшенном храме.

Иду дальше по улице мимо одного дома, второго, третьего. Заглядываю в щели между ставнями.

Пусто. Везде пусто.

Понимаю.

Пока я спала они уехали.

Вся деревня. Собрали самое необходимое— еду, одежду, деньги, если были. Увели скот, собак. Погрузили на телеги, может, на спины. И ушли.

Бросили дома. Бросили огороды, рисовые поля, колодцы. Всё, что строили годами, поколениями.

Бежали.

Потому что оставаться — смерть. Либо от руки Рэна, когда очнётся. Либо от руки людей которые, которые придут проверить.

Свидетели не нужны. Свидетели опасны.

Оставили меня здесь. С умирающим Рэном. С двумя трупами у стены.

Одну.

Стою посреди пустой улицы. Смотрю на закрытые дома. Ветер поднимается — тёплый, сухой.

Крутит пыль маленьким вихрем.

Где-то вдали каркает ворона — один раз, протяжно. Потом тишина снова.

Я одна.

С Рэном, который может не проснуться.

С мертвецами, которых некому похоронить.

В деревне-призраке, откуда сбежали все живые.

Стою и считаю удары собственного сердца.

Раз. Два. Три.

На двадцатом разворачиваюсь.

Иду обратно в дом.

Что ещё остаётся?

Рэн

Рэн

К вечеру второго дня я уже знаю эту деревню наизусть: двадцать шесть домов, три колодца, один общий сарай с дырявой крышей.

В пяти домах нашлись запасы: сушёные сливы умэбоси в глиняных горшках, немного риса на дне деревянных бочонков, связки сушёной редьки-дайкон, банча в жестяных коробках с облупившейся краской.

В одном сарае обнаружила мешок с углём и вязанку хвороста. В другом соль, соевый соус в бутыли, кусок вяленой рыбы, твёрдой как дерево.

Воровка. Опять воровка. Краду у тех, кто сбежал от страха. У крестьян, которые бросили всё из-за нас.