Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 175

Дверь была заперта на деревянный засов — простой, без замка. Рэн надавил плечом. Дерево хрустнуло, засов сломался. Вошли.

Внутри — следы бегства. Футон скомканный в углу. Перевёрнутый табурет. На полке — пустые банки, одна с остатками маринованной редьки на дне. Очаг с холодной золой. Чайник — забыли, наверное. Или не поместился на телегу.

— Здесь, — сказал Рэн. Осмотрел комнату, окно, выход. — Нормально. Далеко от тогодома. Дорогу видно. Если кто появится — увидим первыми.

Я расстелила футон — один, других не было. Принесла из дома лекаря второй, притащила по улице волоком. Расстелила рядом.

Рэн опустился на свой — тяжело, с выдохом. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

— Теперь ждать, — сказал.

— Сколько?

— Два дня. Три. Может, больше.

Два дня. Три. В пустой деревне, вдвоём, без гарантии, что кто-то придёт.

Сёги

Доски для сёги не было — откуда ей взяться в крестьянском доме. Но Рэн, сидя у стены на второй вечер, сказал:

— Принеси камешки. Плоские, мелкие. Штук сорок.

Не поняла зачем, но пошла. За домом нашла узкий ручей, пересохший почти, с лужицами стоячей воды между камнями, в которых отражалось вечернее небо. Набрала гладких камешков, обкатанных водой, тёплых от дневного солнца. Светлые и тёмные отдельно. Принесла в подоле кимоно — ткань оттянулась, камешки постукивали друг о друга.

Рэн взял обломок широкой плоской доски от чего-то хозяйственного. Достал из-за пояса маленький нож — я не знала, что у него есть нож. Откуда? Когда успел? Спрашивать не стала. У шиноби, наверное, нож появляется из воздуха, как у фокусников на ярмарке.

Начал чертить линии на доске — ровные, уверенные, несмотря на левую руку. Девять на девять. Поле для сёги.

Потом взялся за камешки. Брал по одному, поворачивал в пальцах — выбирал подходящий, с плоской стороной. И выцарапывал остриём ножа иероглифы. Мелко, тщательно, с той же сосредоточенностью, с которой, наверное, точил меч. Король. Ладья. Слон. Генерал. Серебро. Конь. Копьё. Пешка. Один за другим.

Я смотрела. Он работал молча — губы чуть сжаты, глаза прищурены в слабом свете масляной лампы. Как будто это важнейшее дело в мире. Не рана, не мертвецы на другом конце деревни, не люди его клана, которые могут прийти завтра или никогда. А иероглиф «конь» на речном камешке.

Стружка от камня сыпалась на татами мелкой пылью. Пахло мокрым речным песком и маслом от лампы.

— Умеешь играть? — спросил, не поднимая головы.

— Немного. Видела, как другие играют. Знаю правила. Но… не очень хорошо.

Не стала уточнять, что «другие» — это старые клиенты в борделе, которые играли между собой, пока ждали своей очереди. Я подглядывала из-за ширмы. Запоминала. Иногда один из них — пожилой торговец с добрым лицом — объяснялмне ходы. Тихо, чтобы хозяйка не услышала.

— Этого достаточно, — сказал Рэн. Положил последний камешек — пешку — на доску. Отряхнул пальцы.

Расставили фигуры. Тёмные — его. Светлые — мои. Камешки лежали на доске неровно — не гладкие деревянные фишки из дорогих наборов, а камни из ручья с корявыми иероглифами. Но доска была доской, и война была войной.

Первую партию я проиграла быстро. Он играл жёстко, без пауз, каждый ход как удар. Не давал мне думать, не давал привыкнуть.

Мои фигуры исчезали с доски одна за другой и появлялись на его стороне — в сёги захваченные фигуры становятся твоими, можно выставить их обратно куда хочешь. Это самое страшное в сёги — то, что было твоим, оборачивается против тебя.