Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 19

Самым поганым во всём турне Лёхе показалось общение с чекистом.

Люшков — Генрих Самуилович, как он представился, — невысокий, жилистый и чернявый. Чуб начёсан волной вверх, держится будто лаком залит; под носом — узкие, аккуратные усики. Но дело было не во внешности — дело было в характере, в той особой вязкости разговора, когда каждое слово как бы прилипает к бумаге и сразу стремится превратиться в стенограмму.

С утра все трое воздушных туристов встретились в штабе флота, устроились в машине и доехали до управления НКВД. Для начала они аккуратно отсидели минут сорок в приёмной — Люшков был занят. Время тянулось, как резина; часы на стене щёлкали издевательски громко, из коридора тянуло карболкой.

Насколько легко было говорить с Кузнецовым и Жаворонковым — коротко, по делу, с пониманием реалий, — настолько же с двойным, а то и тройным дном звучали вопросы Генриха Самуиловича. Начальник управления НКВД по Дальневосточному краю спрашивал мелочь за мелочью, будто собирал рассыпанный по полу горох: сколько именно пачек загрузили, что на них изображено, сколько цветов на обложке, кто принимал тираж у типографии, кто считал пачки в самолёте, где они лежали до вылета, кто и как контролировал сброс листовок — и так далее, и тому подобное.

Лёха, на которого выпала основная тяжесть разговора, отвечал аккуратно, не споря и не ерничая.

Выйдя из здания, Кузьмич выдохнул, сдвинул ушанку на затылок и хмыкнул:

— Я уж думал, прямо там иголки под ногти начнут загонять.

Четвертое апреля 1938 года. Железнодорожный вокзал города Владивосток .

Поезд дальнего следования Владивосток — Москва с грохотом лязгнул сцепками, и паровоз, выпуская в морозное утро султан густого дыма, потянул состав по расписанию.

Сидя в купе, Лёха представлял себе весь этот путь до Иркутска — больше четырёх тысяч километров, почти пять суток дороги, со сменой паровозов, перекурами на станциях и бесконечным постукиванием колёс, от которого у любого начинающего романтика через день начинало в такт стучать в мозгу.

Денежное содержание по временному удостоверению ему снять не удалось, и наш прохиндей, как он думал, ловко скрылся от недремлющего ока контроля.

Ещё зимой он познакомился с местным стоматологом, внешность и манеры которого не оставляли сомнений в его коммерческой жилке. Тот же стоматолог оказался по совместительству спекулянтом — всего, чего угодно. Для своих, конечно.

— Лёша! А ваша мама была не еврейка? — ошарашил вопросом его стоматолог на третий приём, когда Лёха десять минут обосновывал необоснованность финансовых претензий стоматолога.

— Я не знаю, я из детдома.

— Какой ужас! Такой талант пропадает! Вы играете на чём-либо?

— Аккордеон люблю, на гитаре могу что-то изобразить.

— Куда эти поцы завели страну! Мальчик вынужден играть на варварских инструментах! Алексей! Настоятельно прошу — попробуйте скрипку!

Небольшой мешочек китайских шёлковых шалей и платков — лёгких и тонких — легко и быстро поменял собственника. Китайский шёлк ценился за рисунок, за гладкость, за ту странную мягкость, которую русские женщины умели узнавать с первого прикосновения.

Некоторое количество купюр — трёшки, пятёрки, десятки и пара двадцатипятирублёвок, свежее издание 1937 года с водяными знаками и Лениным в медальоне — обещали обеспечить Лёхе спокойное существование на ближайшие недели.