Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 196

Он замолчал и вопросительно уставился на дочь. Тория казалась рассеянной – но декан видел, что все ее мысли вертятся, как собачки на привязи, вокруг одного очень важного для нее предмета. В конце концов предмет ее размышлений обрел наконец форму, вырвавшись словом:

— Солль…

Тория запнулась. Декан доброжелательно ждал продолжения; тогда она с трудом отодвинула тяжелый фолиант и присела на освободившийся край стола:

— Это впечатляет… Шрам и… все остальное. Ты даже не можешь себе представить, насколько он изменился… Ты ведь не видел его раньше… – Она помолчала, покачивая ногой в узконосом башмачке. – Господин Солль… Блестящий надутый пузырь… И вот ничего не осталось – только порожняя оболочка, пустая крысиная шкурка. Право же, отец, зачем… – Оборвав себя на полуслове, она красноречиво, с преувеличенным недоумением пожала плечами.

— Понимаю, – декан снова усмехнулся, на этот раз грустно. – Ты никогда не простишь, конечно.

Тория тряхнула головой:

— Не в том дело… Простишь – не простишь… А если бы на Динара упало дерево или камень со скалы? Разве я могла бы ненавидеть камень?

Декан присвистнул:

— По-твоему, Эгерт Солль не отвечает за свои поступки, подобно зверю? Дереву или камню?

Тория поднялась, недовольная, по-видимому, своей способностью изъясняться. Раздраженно оборвала свисающую с рукава нитку:

— Я не то хотела сказать… Он не достоин моей ненависти. Я не желаю его прощать или не прощать. Он пустой, понимаешь? Он не представляет интереса. Я наблюдала за ним… Не день и не два.

Тория закусила губу – ей действительно не раз и не два приходилось влезать на верхушку тяжелой стремянки, чтобы заглянуть в круглое окошко между библиотекой и Большим Актовым залом. Эгерт сидел всегда в одном и том же месте – в темном углу, удаленном от кафедры; наблюдательнице отлично видны были и его потуги уловить смысл лекции, и последующее отчаяние, и тупое равнодушие, всегда приходившее на смену. Сжимая губы, Тория пыталась подавить в себе ненависть и смотреть на Солля безучастным взглядом исследователя; иногда она даже испытывала к нему брезгливую жалость, порой прорывалось раздражение – и тогда неведомо почему, но Солль вдруг поднимал голову и смотрел на окошко, не видя за ним Тории, хотя, казалось, прямо ей в глаза…

— Ты бы видела его там, у колодца, – тихо сказал декан. – Ты бы видела, что с ним творилось… Поверь, это глубоко страдающий человек.

Тория больно дернула себя за падающую на лоб прядку. Заслоняя друг друга, перед глазами ее зарябили воспоминания – из тех, которые лучше бы позабыть.

В тот день Солль смеялся – Тория слишком хорошо помнит этот смех, и взгляд прищуренных, полных снисхождения глаз, и мучительно долгую, смертельную игру с Динаром… И черный кончик шпаги, выглядывающий из спины любимого человека, и кровавую лужу на мокром песке…

Декан терпеливо ждал, пока дочка соберется с мыслями.

— Я понимаю, – сказала наконец Тория, – он интересен тебе… как экспонат. Как человек, отмеченный Скитальцем. Как носитель его заклятия. Но для меня он остается всего лишь палачом, которому отрубили руки… И поэтому то, что теперь он живет… там, во флигеле, и ходит теми же коридорами, по которым ходил Динар, да к тому же… – она поморщилась, как от вкуса гнили. Замолчала. Скатала в колечко выбившуюся прядь и наугад сунула ее в прическу. Прядь тут же выбилась снова.