Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 2

Я всё ещё считаю.

Госпожа Мурасаки ведет их по коридору — шарк-шарк её таби по полу, который скрипит на седьмой и одиннадцатой половице. Я знаю каждый звук этого дома.

Мимо нашего крыла, где пахнет дешевой пудрой и вчерашним рисом. Мимо комнат с низкими потолками, где мы обычно принимаем — быстро, механично, считая пятна плесени на стенах.

Туда, в дальние покои. Те самые, с видом на засохший пруд, где карпы сдохли прошлым летом. Или позапрошлым.

Оттуда ничего не услышишь. Стены там толще. Госпожа Мурасаки говорит — из хорошего дерева, еще довоенного. Какой войны, она не уточняет.

Жаль. Нет, правда жаль.

Хотела бы я подслушать, как любится самая знаменитая таю города. Узнать, какие звуки она издает.

Стонет ли? Плачет? Смеется? Что шепчет в темноте?

Может, есть какой-то секрет — особенное движение бедрами, особенный изгиб спины, от которого мужчины теряют разум и выкладывают целые состояния за одну ночь?

Я же... Что я умею?

Лежать неподвижно, как дохлая рыба на прилавке. Считать минуты. Пока господин Кана сопит мне в шею — у него всегда заложен нос, хроническое, от сырости на складах.

Пока его пальцы — влажные, пахнущие ферментированными бобами — блуждают по моему телу, как слепыеслизни.

Семь минут обычно. Иногда девять. Однажды было четырнадцать, но тогда он выпил лишнего.

Госпожа Мурасаки возвращается. На ходу вытирает руки о фартук — привычный жест. В складках у рта довольная морщинка. Значит, заплатили щедро. Может, даже авансом.

Она любит аванс. Говорит, что деньги вперед греют душу лучше сакэ.

Запирает дверь. Засов тяжелый, кованый. Поворачивается к нам. Мы сидим в общей комнате, сбившись в кучку, как воробьи под дождем.

— Сегодня не работаем, — роняет она, — По комнатам.

— Почему? — Юки не может молчать. Ей семнадцать. Или говорит, что семнадцать. Мы тут все врем про возраст. У нее есть эта дурацкая привычка задавать вопросы. — Дождь кончился, вечер только начался, клиенты...

— Твое дело — рот раскрывать по назначению, — обрывает хозяйка. Её голос меняется. Становится острым, режущим, как осколок разбитой чашки. — А не вопросы задавать.

Но я... я тоже не могу удержаться. Слова вылетают сами:

— Госпожа Мурасаки, эта женщина... она ведь та самая...

— Дура набитая, — шипит хозяйка. Золотые зубы блестят в полумраке. Два верхних, три нижних. Она гордится ими — говорит, заработала в молодости, когда еще была красивой. — Рот закрой, уши открой. Я спать иду. Спина ноет — к перемене погоды. А ты, Мики, дежуришь. Господа позовут — несешь что скажут. Сакэ, закуски, полотенца. Может, воду для омовения попросят. Ведешь себя как тень. Видишь — не видишь. Слышишь — не слышишь. Ясно?

Киваю. В горле ком.

— И не вздумай любопытничать, — добавляет она, уже уходя. Спина сутулая, левое плечо выше правого. — Знаешь, что бывает с любопытными кошками?

Девочки расползаются по углам, шушукаются. Томоко что-то шепчет Юки, та хихикает, прикрывая рот рукавом.

А я сижу. На той же циновке. В той же позе. Только теперь прислушиваюсь к тишине из дальнего крыла.

Тишина особенная — плотная, дорогая. Не то что наша, пропитанная запахом плесени.

Буду прислуживать ей. Самой Нане Рэй. Легенде. Женщине с гравюр. Той, чье имя шепчут мужчины во сне.

Сердце бьется неровно. Тук-тук-пауза-тук.