Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 211

В лавке, в благоухающих недрах ее со звоном упал тяжелый, вдребезги разбившийся предмет, сразу после этого тонко вскрикнул детский голос и раскатилось ругательство; потом, отирая забрызганный чем-то рукав, из двери прошествовал долговязый господин с брезгливым выражением лица – видно, покупатель. Еще потом хозяин лавки – Эгерт узнал его по все той же обязательной розе, вытатуированной на внешней стороне ладони, – за ухо выдернул на порог мальчишку лет двенадцати, ученика.

Такие сценки не были диковинкой в торговых, а особенно мастеровых кварталах – по десять раз на дню здесь кого-нибудь пороли, и прохожие не обращали особого внимания на крики наказуемых, предоставляя воспитательному процессу идти своим чередом. Мальчишка-ученик провинился, видимо, серьезно, хозяин был рассержен не на шутку; остановившийся в пяти шагах Эгерт видел, как нервно сжимается рука с ремнем и вытатуированная роза от этого чуть заметно шевелит красными лепестками.

Мальчишка был надежно зажат между мощными коленями хозяина, Солль видел маленькое багровое ухо под клоком соломенных волос, круглый испуганный глаз да с другой стороны – розовое пространство между спущенными штанами и задранной рубашонкой. Мальчишка покорно ждал наказания; Эгерту вдруг стало плохо, тоскливо, тошно.

Хозяин ударил, и Солля накрыло волной боли.

Он стоял в пяти шагах – и непостижимым образом боль чужого мальчишки обрушилась на него с такой силой, будто сам он был без кожи, ободранный, как туша под ножом мясника. К ощущению боли примешивалось другое чувство, ничуть не лучше, – Солль понял вдруг, что хозяину нравится лупить, что он дает выход накопившемуся раздражению, что ему все равно сейчас, кого бить – лишь бы сильнее, лишь бы с оттяжкой, лишь бы потешить изголодавшуюся душу. Эгерт не успел осознать, каким образом в нем открылось мучительное шестое чувство, и не успел удивиться: его стошнило прямо на мостовую. Кто-то рядом ругнулся; удары продолжали сыпаться, и Солль понял, что сейчас упадет в обморок.

Он бежал, не разбирая дороги. Потом шел, потом брел, едва переставляя ноги. В каждом окошке, в каждой подворотне, в каждой улочке стояла боль – стояла высоко, как вода в переполненном колодце.

Это были только отголоски – сильные, слабые, острые и притупленные; кто-то плакал, кто-то получал удары, кто-то наносил их, а кто-то маялся оттого, что хотел бить – но не знал кого… Из одного окна на Эгерта будто дохнуло смрадом – человек, скрывавшийся в темноте комнаты, желал насиловать, и желал так алчно, что Солль, как ни было трудно волочить ноги, побежал прочь. В другом окне жило отчаяние – беспросветное, ведущее в петлю; Эгерт застонал и прибавил шаг. В трактире дрались – Солля мороз продрал по коже от чужого азарта, темного, слепого азарта тяжелых кулаков.

Город нависал над Соллем, как зловонный ломоть ноздреватого сыра, испещренного дырами окон и подворотен; ото всех сторон волнами исходило насилие – Эгерт ощущал его кожей, иногда ему казалось, что он видит его клочковатые сгустки, дрожащие, будто студень. Насилие переплеталось с болью, боль требовала насилия; временами отравленное Эгертово сознание мутилось и отказывалось служить.

К университету Солля вывела интуиция либо чудо. У входа его окликнул и, не получив ответа, нагнал удивленный Лис: