Восхождение - Николас Биндж Страница 23

Видимо, мальчик бродяжничал, голодал и мерз, но неповоротливая государственная машина его не видела в упор. Документов у бедолаги не было, говорить он не умел – ни на английском, ни на каком другом языке. Мы сделали все возможное: обратились в службу социального обеспечения, вылечили от лихорадки, а что дальше? Выпишешь, и его поглотит система. Возможно, парнишку отдадут на воспитание в патронатную семью, если повезет, а скорее всего в детский дом, размышлял я. В таком возрасте детей уже не усыновляют. Какой у мальчика выбор?

Мы работали в медицине, чтобы лечить людей, восстанавливать их здоровье, – а больше ничего предпринять не могли.

Каждый день, проходя мимо палаты, я видел страх на маленьком личике. На социальных работников и санитарок, меняющих постельное белье, мальчик смотрел немигающими испуганными глазами. Явно не понимал, где находится. Он был настолько одинок, что я не мог ему не сопереживать. Знал, как ощущает себя выброшенный из привычной жизни человек.

У меня возникла нехарактерная потребность докопаться хоть до какой-нибудь информации о маленьком страдальце. Я связывался с благотворительными фондами и приютами для бездомных – вдруг мальчика кто-то признает? Дома допоздна сидел на телефоне, набирая то один номер, то другой, и наконец распорядитель бесплатной столовой в ближайшей церкви сообразил, о ком идет речь.

Несколько месяцев назад прибыло судно из Сантьяго, перевозившее скрывающихся от режима Пиночета чилийских беженцев. Среди них был и наш мальчонка. Сойдя на берег, он оказался в полном одиночестве – ни семьи, ни друзей. По всей видимости, его родители, как и тысячи других чилийцев, сгинули в концентрационных лагерях и тюрьмах.

Мальчик был предоставлен сам себе. Разумеется, существует система, обеспечивающая беженцев жильем или хотя бы предоставляющая размещение в приюте, однако это гигантская машина, и люди порой проваливаются сквозь крупные ячейки ее сети, особенно если об их существовании никто не знает.

Когда Наоко вернулась, я сразу рассказал ей о мальчике. Она молча меня выслушала и задала единственный вопрос:

— Как правильно поступить в этом случае?

— Мне хотелось бы ему помочь, – ответил я.

— Каким образом?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Что мы можем? По большому счету, лучшим исходом будет, если кто-то заберет его к себе в семью, чтобы он рос в окружении любящих людей.

Наоко долго и пристально на меня смотрела, а потом нарушила молчание:

— Почему же мы до сих пор его не взяли?

На этом была поставлена точка.

Мы подписали документы, налагающие на нас обязанности патронатной семьи, и забрали мальчика домой.

Особых проволочек не возникло – мы были идеальными кандидатами: молодой женатой парой со стабильным доходом.

Поскольку имени парнишки так никто и не узнал, мы назвали его Санти – сокращенно от Сантьяго. Так решила Наоко: хотя сироту приютили белый британец и японка, она не хотела, чтобы мальчик забывал о своих корнях.

Забавно… На работе Наоко никогда не была уверена на сто процентов, что остановилась на правильном варианте. Долго думала о передвижениях по карьерной лестнице, о финансовых вопросах. Но когда дело касалось гуманистических соображений, она становилась тверда как кремень.

Я любил ее всем сердцем и до сих пор люблю.