Присвоенная ночь. Невинная для герцога - Наталия Журавликова Страница 24

Прикорнув на несколько часов, я даже смогла выспаться. Еще бы, ведь это привычная, родная моя кровать.

Но долго разлеживаться я себе не дала.

Проснувшись около четырех часов утра, убедилась, что Лейда мирно посапывает, а в доме тихо, я выскользнула, покидая жилье, с которым столько всего у меня связано. И отправилась в неизвестность.

4.3

Предутренняя свежесть охладила горящие от волнения щеки.

Я кутала плечи в теплую шаль и вертела в руках сумку.

Куда податься? Мне удалось незаметно выбраться с владений бывших опекунов, уже хорошо. Начинало светать и меня вот-вот могли хватиться.

Вдохнув полной грудью воздух, я приняла решение двигаться прочь из Медлевила. Куда глаза глядят. Израненные ноги ныли, но сейчас на мне были удобные ботинки и я хотя бы не сбивала стопы еще больше.

Становилось все светлее, а я шла и шла. Никого не встретилось, чему я была рада. Но вскоре мое везение закончилось.

Я услышалатявканье. Сначала неуверенное, подзывающее, а потом все больше набиравшее силу.

Холод пробрался под мою шаль, страх выстудил спину.

Бродячие собаки!

Бежать бесполезно, это только раззадорит зверье.

Прямо за спиной раздалось рычание.

Я застыла.

Один из слуг мне рассказывал, что если на тебя нападают собаки, нельзя показывать страх. Смотреть в глаза тоже опасно, а замахиваться или бежать — глупо.

Догонят и разорвут.

Как не показывать страх, когда у тебя внутри уже поднимается липкая паника, грозя вылиться кислым потом наружу?

— Собачка, хорошая, — заканючила я, чувствуя холодные носы у себя под коленками.

Обнюхивают. Или место подыскивают, чтобы вцепиться послаще?

— А ну брысь!

Звук хлыста напугал и меня и бродячих псов.

— Прочь отседа, шавки! — сердитый пожилой голос гнал от меня зверье.

Тут уж я обернулась и увидела своего спасителя.

Бородатый мужик с седыми взъерошенными волосами, наспех подпоясанный. Кажется, он выскочил из придорожных кустов.

— Прочь, прочь, проклятые! — кричал незнакомец.

Собаки щерились, вздыбливали холки, но пятились. Так уверен был в своих действиях мужичок.

Для убедительности он притопнул, отчего трое крупных псин с впалыми боками, облепленными свалявшейся шерстью, побежали прочь.

— Ты тут чего шорохаешься ни свет, ни заря? — обратился грозный путник уже ко мне.

— Да вот, беда меня отсюда гонит, — пролепетала я, искренне надеясь, что этот человек не признает во мне молодую жену Мартина Палестри. Его лицо мне было незнакомо, но это ничего не значит.

— Бежишь от кого-то? — спросил он с пониманием. — Родители поди, пьющие?

Я поняла, что этот бойкий словоохотливый мужичок легко сочинит историю за меня, так что согласно кивала.

— Хочу попытать счастья в другом уезде, — сообщила я, — на работу пристроиться.

— Дык, могу подбросить, — вдруг предложил мужчина, — ты на мою дочку слегка похожа. Жалко тебя, бедовую. Я не местный, из Тадлевила, закупался в ваших краях медом. Моя телега вон за тем холмом.

Я колебалась.

Со мной в последние дни случилось столько плохого. Это значительно подорвало мое доверие к людям. Если те, кого я давно знаю, способны обидеть, чего ожидать от случайного встреченного на безлюдной дороге мужчины.

— Боишься меня? — хмыкнул он с пониманием. —Это даже хорошо. Осторожнее надо быть с чужаками. С другой стороны, как ты дальше-то пойдешь? Собаки могут и вернуться. А я, кажись, знаю даже, на какую работу можно тебя определить. Хозяйка моя посудомойку ищет.