Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 24

Петров помялся, но понял — старик не шутит. Он подошёл к корове. Та покосилась на него большим влажным глазом, но не отшатнулась. Дышала тяжело, с хрипом, из ноздрей тянуло слизью.

— Вот ведь! Узнает кто — на смех поднимут! Дед, открой хоть рот ей.

Старик ловко, привычным движением, разжал корове челюсти. Иван Павлович заглянул в глотку — гортань красная, отёчная, налёт беловатый. Язык обложен. Он приложил ухо к боку коровы, послушал дыхание. Хрипы, влажные, тяжёлые.

— Бронхит, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Запущенный. И, кажется, воспаление лёгких начинается.

— Лечить-то как? — спросил старик.

— Горчичники, — ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. — Если есть горчица — на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… — Он вспомнил старые земские рецепты. — Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.

Старик слушал внимательно, кивал.

— Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?

— В аптеке купите. Я скажу, отпустят. — Петров достал блокнот, быстро написал записку. — Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… — он помялся, — если не поможет — режьте. Поздно будет.

Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.

— Ладно, — сказал он. — Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.

Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.

Спустились к реке.

Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки — жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.

А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.

— Вон она, — сказал старик, кивая на корягу. — Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…

Он покачал головой, сплюнул в воду.

— Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется — и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.

Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.

— И что, дед, доплывем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик хмыкнул.

— А ты уж передумал, московский? — в глазах его мелькнула насмешка. — Не бойсь, не впервой. Я тут сорок лет рыбачу, всякое бывало. Только уговор: сядете на дно, вёсла не трогать, не дёргаться, не орать. Я сам. А если что — Богу молитесь, да покрепче держитесь.

Он столкнул лодку в воду, ловко запрыгнул сам, взял вёсла.

— Садитесь, господа хорошие. Да смотрите — не улыбайтесь, как те покойники. А то не ровён час — и вправду на тот свет раньше времени уйдём.

Петров и Березин переглянулись. Шутка старика, сказанная беззлобно, прозвучала зловеще в этом сером свете, над этой ревущей водой.