Земский докторъ. Том 6. Тени зимы - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 3

— Это чего ж это — не особисто?

— Потому как в деревнях-то вместях все — обчеством! — веско пояснила Глафира. — А в город — каждый сам по себе! Никто друг друга не знает. Грабь — не хочу, никто и не затупиться.

— Ой, и в деревнях таких полно! Вон хоть тетка Феклистова, трактирщица, — Аглая махнула рукой. — Андрюшка про нее такого понарассказывал… Ла-адно, зря сплетни сводить не будем! Ох… хорошо хоть, Леонид Сергеевич у нас остался. Бедный Иван Палыч! Вот ведь, надо же так сгинуть, пропасть…

— Да уж, — согласно покивала Глаша. — Даже и могилки нет. Искали-искали мужики… Так и не нашли тело. Да уж наешь там! Река-то… течение! Да еще и дожди шли… Ладно, пойду я, Агаюшка. Поздновато уже, да тебе покой нужен.

Проводив подругу, Аглая вновь уселась за стол. Девушка она была принципиальная, строгая, и, коль уж поставила себе задачу — вечером законспектировать две главы — так уж, кровь из носу…

Перо в чернила… тетрадь…

— … признаками внутренних болезней являются…

Снова стук в окно. Верно, Глафира что-то забыла…

— Посейчас, отворю… — войдя в сени, Аглая взялась за засов… И, вспомнив про шайку, на всякий случай спросила:

— Глаш, ты?

— Это я. Аглая… Открой! — прозвучал из-за двери сиплый мужской голос.

— Кто это я? Погодь-ка…

Юная женщина зашла обратно в избу, сняла со стены отцовски охотничий «Зауэр» и загнала в ствол загодя снаряженный патрон с волчьей дробью! Многие так и сейчас делали — времена смутные, милиция пока еще разберется…

— Так — кто?

— Алексей…

— Что еще за Алексей…

Аглая все же отворила засов.

Перед ней стоял небритый мужчина лет тридцати в шинели со споротыми погонами и в офицерской фуражке без кокарды. Исхудавшее лицо, пронзительный взгляд… усики… И улыбка! Знакомая такая улыбка… прям — рот до ушей!

Женщина выронила из рук ружье и, схватившись за живот, тяжело опустилась на ступеньку:

— Господи… Алексей! Вернулся!

— Ну-ну, Аглаюшка… не плачь! Все с тобой в порядке?

Да, это был законный супруг Аглаи Федоровны, бывший поручик и бывший штабс-капитан, Алексей Николаевич Гробовский собственною персоною!

— Давай-ка в избу… Поднимайся… Ага-а…

— Сейчас матушку разбужу! Стол накроем…

— Не-не-не! Не надо никого будить! — шепотом предупредил Гробовский. — И свет в избе зажигать не надо. И ты, милая, смотри, не проговорись. Пока все — в тайности! Времена нынче, сама знаешь, какие.

Они сели пить чай, и долго — почти до утра — говорили. Алексей Николаевич скупо рассказывал про войну, про фронтовую разведку, об отравляющих газах и о том, как бежали от немцев под Ригой.

— А все потому, что в армии-то бардак, помяни мое слово! — допивая чай, Гробовский свернул глазам. — Повсюду солдатские комитеты, офицеров никто не слушает… Ну, как так можно воевать? Никак. Правда, у Краснова, слышал, ввели все же смертную казнь…

Встав из-за стола, Алексей Николаевич подошел к висевшей на гвозде шинели и обернулся:

— Милая… ножницы у тебя найдутся?

— Ну, вот…

— Давай…

Послышался звук распарываемой ткани… И гость, подмигнув жене, высыпал прямом на стол… золотые монеты! Дюжины две, уж никак не меньше…

— Господи… Что это? — ахнула супруга.

— Трофей, — скупо пояснил Гробовский. — Каждая монета — двадцать марок. Золотом! Видишь, профиль Вильгельма Второго? Тут и подписано: «Вильгельм, Дойчланд кайзер, кениг фон Пруссия». Это тебе — спрячь! Мало, ли — что как…