Переезд - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 33

Если б уже был бы май, если б все кругом цвело и расцветало, и деревья шумели бы могучей листвой — вряд ли тогда путник заметили бы несчастную девушку, не нашли бы ее никогда! Однако, стоял конец апреля, и росшие кругом ивы, осинки, березы еще только-только оделись первой клейкой листвой, словно окутались светло-зеленой дымкой, робкой и почти прозрачной, как утренний туман, тающий в лучах золотистого солнца.

— Что-то красное! — указав рукой, настороженно обернулся Гробовский. — Вон там, за ивами, в балке…

Все трое, не сговариваясь, бросились через ивняк. Хлестнули по лицам ветки…

— Вон, вон — косынка! — Бураков махнул рукой. — Вон, на рябинке…

Доктор, наконец, увидел…

— Господи… А вот и…

Да, это была она — Лизанька Игозина, Егоза. Абсолютно нагая, девушка лежала в невысокой траве, раскинув в стороны руки. Рядом была разбросана разорванная одежда — юбка, блузка и прочее… Из разрезанного запястья на правой руке густо сочилась кровь. Глаза Лизы были закрыты, на белой шее едва заметно пульсировала тонкая жилка.

— Ее оставили здесь умирать, — протянул Гробовский. — Просто бросили, как собаку. Сволочи.

— Жива! — бросившись на колени, Иван Палыч пощупал пульс. — Жива, точно! Так… а ну, живо, рвите блузку… Надо перевязать, остановить кровь!

Доктор действовал хладнокровно и быстро: перевязав девушку, подогнал приятелей:

— Давайте, сооружайте носилки, что ли… Зарное, больница — недалеко. Донесем! Эх, жаль, машина…

Вытащив швейцарский ножик, Михаил Петрович вырубил две жердины, Гробовский снял с себя френч — вместо брезента.

— Жердины через рукава пропускай…

— Так, — покивал Иван Палыч. — Перекладываем на носилки… осторожно… Я сказал — осторожно! Черт!

— Что такое?

— Да нет, ничего… Накрыть бы ее, — сняв пиджак, доктор набросил его на девушку. — Ну, понесли уже! Тут есть короткий путь… я знаю.

Они пошли по козьей тропе, вьющейся меж осин и елок. Доктор — первым, за ним тащи носилки Гробовский и Бурдаков. Узкой нитью тропинка вилась меж осинок и елей, обходила болотце, пересекало неглубокий каменистый ручей…

— Ух, и холодрыга! — ступив в воду, невольно поежился совчиновник. — Иван Палыч! Она жить будет? Эвон, никаких признаков не подает…

Словно подслушав его слова, несчастная вдруг застонала, распахнула глаза и отчетливо попросила пить.

— Фляга есть у кого? — обернулся доктор.

Фляги не было…

— Можно сделать туес! — Гробовский покусал губы. — Осторожно…

Носилки аккуратно положили в траву. Взяв у Бурдакова нож, чекист срезал кусочек березовой коры, свернул фунтиком и, зачерпнув из ручья воды, осторожно поднес туесок к потрескавшимся губам пришедшей в себя девчонки:

— Пей, Лиза! Пей…

— Ой… Алек-сей… Ник… алаич… Доктор… — напившись, Егоза слабо улыбнулась. — А… а где эти?

— Нет уже никого! — сглотнув слюну, Иван Павлович погладил девушку по волосам. — Лежи, ничего не говори. Береги силы.

— Ага… А мы… мы куда?

— В больничку! Все, товарищи. Перекур окончен. Кого-то сменить?

— Да нет, — хмыкнул в ответ Бурдаков. — Мы как-то и не устали. Что в ней и весу-то? Донесем!

Они двинулись дальше, через кленовую рощицу и орешник, мимо буреломов-урочищ. Вокруг чудесно пели птицы: малиновка и, кажется, иволга. На тронутых зеленой травкой полянках, распушились желтые солнышки мать-и-мачехи, вкусно пахло сосновой смолой и еще чем-то сладковато-пряным, может быт — первым клевером? Хотя, нет — клеверу было еще рановато.