Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 358

— Тория, – сказал он шепотом. – Тория…

Пламя облизывало его палец с двух сторон, чтобы затем сойтись в единый огонек и устремиться к потолку.

— Тория… – Пламя неподвижной красной точкой стояло у Эгерта в глазах.

— Папа, – шепотом сказал Луар.

— Прости ее. – Отец накрыл свечку ладонью, огонек треснул и погас. – Ты простил?

Луар удивленно молчал. Он не задумывался над тем, должен ли он кого-то прощать.

— Она… Я виноват… Ей… – отец тер ладони, размазывая копоть, – еще больнее… хоть трудно представить… но… чем мне.

— А мне? – удивился Луар.

В большом обеденном зале завели нестройную, но дружную и громкую песню.

— Извини, – выдохнул отец. Луар смотрел теперь в его широкую спину, из-за плеча выглядывал кудрявый мальчик с портрета. – Извини. Но… ей… невозможно видеть тебя. Ты… с каждым днем… все больше похож на отца.

Застольная песня прервалась молодецким хохотом. Под окном хрипло протрубил рожок, издалека ответил другой – патруль объезжал спокойные улицы спокойного города.

Кудрявый мальчик с портрета улыбался лукаво и безмятежно.

— На кого? – тихо спросил Луар.

Эгерт застонал сквозь зубы и обернулся. Луар встретился с ним взглядом – и подался назад.

— На своего отца… На Фагирру, служителя ордена Лаш, который… пытал твою мать.

Внизу тяжело хлопнула дверь. Гости разъезжались, так и не дождавшись хозяина и не жалея об этом; ржанула чья-то лошадь, кто-то выругал лакея, и снова смех, пьяная похвальба…

Луар смотрел, как распрямляются ворсинки ковра на месте, где секунду назад стоял Эгерт Солль.

Он понял сразу и сразу поверил. За плечами у него уже были безумные глаза матери, холодная пьяная ночь и бешеная скачка за ускользающей надеждой.

Ворсинки распрямлялись, как распрямляется трава. Как зеленый луг, где тьма стрекоз, где бродят вверх-вниз красные с черным жучки, где так приятно лежать на спине, раскинув руки, глядя в облака…

…И он лежал на спине, раскинув руки, а рядом, за стеной травы, играли и баловались его родители. Зеленые метелочки стелились, пригибались к земле, чтобы потом медленно распрямиться.

Черные волосы матери сплетались со стеблями, с длинными острыми листьями, с желтыми, как пуговицы, цветами; отец смеялся, ловя ее запястья, опрокидывая в зеленое месиво трав и падая сам, сплетая со стеблями уже свои, светлые, как у Луара, волосы…

Луар бездумно улыбался и смотрел, как у самого его лица вьются по бесконечной невидимой спирали две красно-черные, будто атласные бабочки.

Отец и мать кружились в плотном, почти осязаемом облаке; маленькому Луару казалось, что это облако пахнет, что у него дурманящий запах пыльцы… Он лежал и смотрел в голубое небо, украшенное склоненным стебельком и желто-зеленой гусеницей на его вершине. Ему представлялось, что гусеница – пряжка на небесном платье…

А потом сквозь стену трав протянулись две руки – одна тонкая, белая, с прозрачными ниточками вен, другая жесткая, сильная, загорелая; одна рука легла Луару на лоб, другая деловито почесала его за ухом.

Отец и мать, оказывается, держали в зубах каждый по травинке. Не говоря ни слова, Луар сорвал пушистую метелочку и тоже сунул в рот…

Облако накрыло и его тоже. Будто одеялом…

Они лежали в траве, и подушкой Луару служило плечо матери, а ложем – спина отца.

Бесконечная песня кузнечиков и чей-то заблудившийся поросенок на краю поляны…