Соната Ужа - Ника Ракитина Страница 47

На соседней площади стреляют. Там построена баррикада. И преодолеть ее гвардейцам будет не так-то просто. Разве что обойти с тыла.

…По Гостёвне несется десяток Преторской гвардии во главе с командиром когорты. Лупят дубинками (ради черни обнажать мечи — много чести) по ставням, бьют дорогое оконное стекло, где оно есть. Мостовая усеяна крошевом, как дождем. Ломятся в типографию. Тяжко пьяный командир лупцует по ставенке, сминая дощечки:

— Сдохни, ставень проклятый!

То ли принял на грудь с утра, то ли с вечера не трезвел. Ставень слетает с петли.

Подчиненные молотят в двери ручным тараном. Кто-то полез в окно.

Дело идет шустрее. Со второго этажа летят перины, взмахивая рукавами и штанинами, на фонарь пикирует цветная одежда. На литом балкончике крыжак дерет в клочья лилово-белый флаг. Внутри кричат.

Издателя выводят, заломив руки, вместе с дочками. Одна оказалась больно шустрой. Выскользнула. И пока, отвлекая гвардейцев, бегает вокруг тюремной кареты, оттуда сбегает ее сестра. Крыжаки гонятся за обеими, и с чердака соседнего дома на гвардейцев бросают дверь.

…По Састинке плывет игрушечный флот под лилово-белыми парусами. Командир гонит подчиненных его ловить. Крыжаки скользят на прибрежном иле, хватаются за ветки. Лезут в лодку, и та тонет под совокупной тяжестью. Вопят крыжаки так, точно воды вокруг не по колено, и сом уже тянет их в омут за кольчужные штаны.

Бельт срезает лозняк над головами.

Известий еще будет столько — успевай смотреть.

Город сошел с ума. Нель (и с ним Агле) и подумать не мог, что слишком рассудочные, трусливые в большинстве своем, забитые горожане сумеют восстать.

Конечно, все знатоки революций упорно твердят, что если закручивать крышку котла слишком туго, он непременно рванет. Но это больше относится к инструкциям паровых котлов, чем к столице Подлунья!

(Просто подсматривай и запоминай, сказали ведьме голоса. Разбираться, о чем он, будешь потом).

Болтать по углам и на рынках или в родных спальнях, одеялом укрывшись от шпионов… Или в аристократических гостиных, где легкая фронда даже считалась модой и где всесильного Луция Сергия можно было вообразить не таким всесильным — это одно.

И совсем другое — пренебречь меркантильными интересами, наплевать на жизнь родных и свою... и восстать. Тут идея нужна. Или голод. И чтобы нельзя было разбежаться по более благополучным забугорьям, зарабатывая деньги себе и семье. И чтобы воровать было страшнее, чем бунтовать. Короче, полный швах должен быть. И ярость благородная.

И висеть претору Гнату и всей его кодле с утречка вниз головой на фонарях.

Как наяву, зазвучал дискант дворцового управителя:

«Чтоб вам сгореть… кровопийцы… олухи… дармоеды! Ну куда, куда комод прешь?!.. Двери, двери подпирай!! Полезут хамы — им не объяснишь, что мы желали им только добра…»

А может, и не развешают. Испугаются собственной храбрости, или миротворцы влезут. И мятеж захлебнется к полудню, набольшее, к вечеру. В зависимости от того, насколько пьяны войска в казармах и насколько красноречивы агитаторы. С обеих сторон.

А Луций Сергий с присными зашьются в нору и подождут развития событий.

Это чужую кровь они проливают с охотой. И становятся очень прижимисты, когда речь идет об их собственной.