Восхождение - Николас Биндж Страница 5

— Хорошо, только не вздумайте вступать в разговор с кем-либо из пациентов, пока я не дам согласия. У нас очень хрупкая экосистема. Малейшая неосторожность, и баланс будет нарушен. – Она наставила на меня длинный палец. – Вы можете смотреть, но говорить запрещается.

Я кивнул и последовал за ней по коридору с голыми каменными стенами. По полу струился поток теплого воздуха, и я сразу согрелся. На стенах в золоченых рамах висели портреты основателей госпиталя – сплошь суровые неулыбчивые лица. Где-то впереди потрескивали дрова в камине и слышались негромкие звуки фортепиано. Стянув куртку, я прошел за моей провожатой в большую гостиную, где увидел человек двадцать пациентов.

По большей части они сидели или стояли молча, уставившись в высокие окна на ползущий по полям холодный туман. Клавиши пианино медленно, но весьма умело перебирала леди в годах, а у камина листали газеты несколько мужчин.

— Видите? – сказала медсестра так строго, что я едва не подпрыгнул. – Система тут хрупкая. Ждите здесь, я поставлю в известность врача.

Скользнув взглядом по пожилым обитателям лечебницы, я обнаружил, что каждый из них сам по себе. Одни рассматривали колышущиеся за окном деревья, другие тихо сидели на плюшевых диванчиках в викторианском стиле, однако никто не беседовал. Похоже, они даже не замечали собратьев по несчастью. Меня пронзила острая боль утраты: я словно находился в доме потерянных душ, населенном привидениями, которым больше некуда податься.

А потом я увидел его – пожилого джентльмена в углу комнаты, сидящего в большом красном кресле за столом из красного дерева. Он напряженно уставился на шахматную доску с расставленными фигурами, хотя ни одного хода сделано не было. У меня подпрыгнуло сердце, и я шагнул вперед. Шахматист поднял голову, и наши глаза встретились.

Тогда я и понял: Майки ошибся. Нет, не насчет Гарольда – я его тоже признал, а насчет особенного взгляда. Ничего общего с тем, что я помнил… Казалось, глаза принадлежали другому человеку, словно Гарольд утратил неосязаемую, но важную частицу своей личности.

Я бросился к нему и заговорил, стараясь не повышать голос. Я был вне себя от радости, и в то же время мною овладело странное беспокойство: тут что-то не так…

— Гарри! – Он смотрел не отрываясь. – Гарри, это я! Ты живой…

Брат пожевал губами, словно пытаясь вспомнить, что говорят при подобных встречах. Я замер в ожидании. Наконец его попытка увенчалась успехом:

— Муравьи живые?

— Какие муравьи? – растерялся я.

— Это вопрос определения, не так ли? – Голос Гарольда тоже стал другим: хриплым и ломким. – Вопрос семантики. Но ведь суть не меняется.

Я не понял, что он имеет в виду, и все же ответил:

— Полагаю, не меняется.

— Живое ли море?

Он пристально изучал меня влажными карими глазами.

— Не знаю, Гарольд.

Брат тяжело, с надрывом выдохнул, словно выпустив из себя душу.

— Вот и я не знаю, Бен, – покачал головой он. – Я тоже не знаю…

Я на миг ожил: Гарольд вспомнил мое имя! Он узнал меня! Надо любыми способами вытащить его отсюда… Привезти домой, где мы сможем полноценно о нем заботиться. Размышляя, я обратил внимание на правую руку брата – на ней не хватало трех пальцев, остались лишь большой и указательный.

— Мистер Танмор… – окликнули меня с другого конца комнаты.