Восхождение - Николас Биндж Страница 59

Я намерен докопаться до истины.

Пятница, 25 января 1991 г

Поздний вечер

Средний лагерь [8]

Дорогая моя Хэтти!

Я в смятении, мысли идут по замкнутому кругу.

Пожалуй, следует начать с моего столкновения с Наоко.

Разумеется, я вовсе не планировал никакой стычки, совсем наоборот: жаждал воссоединения, примирения, возможно – уж прости за сентиментальность – возвращения к себе.

Не получилось ни первого, ни второго, ни третьего.

Как только лагерь погрузился в темноту, я вышел из палатки. Налобный фонарик, похоже, начал садиться, поэтому я на всякий случай положил в карман ручной.

Слабый лучик едва рассеивал тьму, когда я пробирался сквозь сугробы. Сзади на плечо мне вдруг легла тяжелая рука, и я, вздрогнув от испуга, развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Куда собрались? – осведомился рядовой Паркер.

В темноте, нависая надо мной, он казался выше, чем на самом деле.

— Хочу проведать друга. Мы ведь можем ходить в гости, это не запрещено? – Я по-дружески подтолкнул Паркера, вспомнив его теплую улыбку. – Или я должен томиться в башне, как принцесса?

Он нахмурился, прищурившись от света моего фонарика, и одним движением опустил его вниз.

— Я просто слежу за обстановкой, Гарольд, для вашей же безопасности. Прошу не покидать пределы лагеря.

— И думать об этом не хочу, – усмехнулся я. – Интересно, что вы надеетесь высмотреть в этой ледяной пустыне?

— Вы мне нравитесь, Гарольд, – серьезно ответил Паркер. – Пожалуйста, не бродите здесь долго в одиночку.

Он развернулся и исчез в ночи.

Добравшись до палатки Наоко, я окликнул ее с улицы, однако она не отозвалась. Затем, осторожно расстегнув замок, я протиснулся внутрь.

Палатку освещала слабенькая лампочка. Наоко сидела в углу, склонившись над маленьким столиком. Длинные черные волосы разметались по ее лицу и плечам. Сосредоточившись на работе, она даже не обернулась, а на меня вдруг волной обрушились старые воспоминания.

Наоко выреза`ла нэцкэ.

Я мысленно вернулся в Лондон, в нашу квартиру. К пылающему камину, к доносящимся из кухни запахам жареных гёдза и тонкацу. Мы только что поужинали, и я пристроился в углу гостиной за письменным столом, а Наоко освободила для работы всю середину комнаты и наклонилась над деревянной фигуркой, осторожно орудуя резцом.

Единственным источником света в гостиной, кроме моей настольной лампы, был камин – Наоко предпочитала именно такое освещение. Пламя отбрасывало мягкие тени на стены и потолок, где они вступали в борьбу со светом.

Наоко всегда предельно сосредоточивалась, исполняя маленький ритуал – вырезание нэцкэ. Погружалась в свое занятие полностью, уходила в себя. Я мог звать ее, даже кричать – она не обращала внимания. Мир проносился мимо нее, словно поток, разбивающийся о подводную скалу, которая остается к нему совершенно нечувствительной.

Я поднялся из-за стола, присел на подоконник и, как часто случалось, остро ощутил чувство отчуждения. Не от Наоко – от всего света. У тебя никогда такого не было, Хэтти? Это мимолетное чувство, однако оно преследует меня с самого детства. Я то и дело будто выпадаю из мира, словно он – великая тайна, к которой мне не дозволено приблизиться. В подобные минуты пропадают и прошлое, и настоящее.

Закончив фигурку, Наоко поставила ее на полочку, рядом с остальными. Вычурная скульптурка в традиционном японском стиле, затерявшаяся среди сонма других. Они стояли у нас по всему дому, хотя чаще всего Наоко убирала их в коробочки. Каждая из них, без исключения, представляла собой маленькую черепашку с искусной резьбой по коричневому панцирю.