Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 630

Кинжал выглянул из ножен и спрятался опять; лекарь молчал, бледнее моли. Алана оставалась вполне безучастной; я разжал пальцы, выпуская кружевной лекарский воротник.

— Медицина бессильна, – сообщил лекарь, пытаясь собрать остатки былой важности. – Ежели вы, господа, такие нервные… так и идите к старухе за околицу. К знахарке то есть. Она погадает… на жабьей лапке… с тем же успехом, но дешевле!

Я сгреб со стола свои монеты, взял под руку Алану и вышел вон.

…«Старуха» не была стара. Сообразно профессии она жила на отшибе, сообразно званию рядилась в грубое полотно, и тяжелый платок закрывал ее лоб до самых бровей, но возрасту в ней было едва за тридцать, уж от меня-то еще ни одна женщина не сумела скрыть своих лет.

Она долго заглядывала Алане в глаза, бормотала, потом пускала паука бегать по зеркалу, потом порывалась задавать вопросы, но я пресек эти попытки. Знахарка помрачнела, пожелала осмотреть пациентку наедине – я опять-таки не позволил. Не хватало еще оставлять жену с глазу на глаз с подозрительной шептухой, тем более что в успех визита я с самого начала почти не верил и все злее ругал себя за столь неудачную, подсказанную лекарем идею…

В конце концов «старуха» попросила разговора со мной, и я мягко выпроводил Алану во двор, благо ветра не было и утро стояло погожее.

— Таите, – сказала знахарка с обидой. – Утаиваете… Где была да что с ней стало… А только уходит она. Далеченько уже ушла. Как бы потом… догнать успеть бы.

— Че-го? – спросил я с изрядной долей презрения, в то время как внутри у меня сделалось холодно и пусто.

— Зацепите ее, – сказала знахарка шепотом. – Чтобы ей… чтобы удержать. Зацепите, что вам… вы ведь красивый…

Последние слова сказаны были вовсе не со старушечьей интонацией. Знахарка смотрела из-под тяжелого платка, и я вдруг увидел, что глаза у нее голубые и глядят с горечью.

Она вздрогнула от моего взгляда. Поспешно отвернулась:

— Удержите… Да… Ведь вы можете… ЗАЦЕПИТЬ. Вроде крючочком…

— Что ты болтаешь, – пробормотал я в замешательстве. – Уходит… куда?!

Она прерывисто вздохнула:

— Сделайте… чтобы ей было хорошо. Пусть… вернется.

* * *

— Алана, чего бы ты хотела?

Она ничего бы не хотела. Она смотрела сквозь меня, глаза были пустые и спокойные. «Далеченько уже ушла»…

— Алана, мы скоро приедем… отец соскучился… и ты, наверное… да?

Она молчала. Ей было все равно.

Тогда, отчаявшись увлечь ее историями, я отыскал в комедиантских сундуках некоторое количество хлама и, сам не зная как, соорудил цветного хвостатого змея. Сказались, видно, какие-то детские опыты…

День был ветреный; змей поднялся высоко. Яркая точка в небе, белесом, как в день моей казни; оказывается, и суд и приговор от Аланы скрыли. Не хотели тревожить – и правильно, наверное, сделали…

Алана подняла голову. Возможно, и ей парящее в облаках чудище напоминало о теплом, домашнем, неомраченном; губы моей жены дрогнули, готовясь сложиться в улыбку, – в этот момент бечева лопнула, змей оборвался и, отнесенный ветром, шлепнулся в низину.

— Другой будет, – сказала Танталь.

Лошади еле тащились; я бегом обогнал караван и, вздымая белые тучи снега, сбежал по откосу вниз.

Здесь лежала река, неподвижная, белая, с темным пятном полыньи у противоположного берега. Ветер лениво волочил моего змея по ноздреватому снегу, по волнистому льду. Захлестывала поземка.