Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 648

Мы молча разбили лагерь. Молча собрали хвороста, молча разложили костер, молча поужинали; погода портилась. Вероятно, нас ждет еще и дождь.

Не глядя на Танталь, я оттащил связанного Чонотакса подальше от огня; странно, но от него не пахло немытым телом. Не человек, а кукла – ничего не ест, пьет один только сонный отвар, не справляет естественных надобностей…

— А давайте оставим его на хуторе, – сказала Алана за моей спиной. Я вздрогнул и обернулся. – Оставим, – повторила Алана, ковыряя землю носком башмака. – Ясно же, что, пока он с нами, так и будем кружить…

— А если оставим, он оклемается и доберется до твоей мамы, – сказал я жестко.

— Если оставим, его убьют, – хмуро возразила явившаяся из темноты Танталь.

— Если его вообще можно убить, – пробормотал я сквозь зубы.

— Ты непоследователен. – Танталь изобразила улыбку. Развернулась и отошла к костру.

Через полчаса она уже спала или делала вид, что спит, – примостившись у огня, укутавшись одеялом, подложив под голову сумку; мы с Аланой сидели рядышком, молча, привалившись друг к другу, вздрагивая от порывов промозглого ветра.

Потом, сам не знаю почему, но я достал из-за пазухи свой деревянный календарь. Развернул к свету.

Вот они, дни, проведенные в избушке без печки. Дни, проведенные в гостинице, дни, съеденные дорогой… Тяжелые дни, но уже прожитые; осталось… Да ведь три месяца осталось. Вот они…

Алана мертвой хваткой вцепилась мне в плечо:

— Ретано…

— Мы будем счастливы, – сказал я глухо. – Всю жизнь. Три месяца… Зато потом будет что вспомнить.

И поймал ее губы; она пахла дымом. Не походным дымом случайного костра – уютным очагом, родным домом, детством, прошлой жизнью…

Улитка в створках. Птенец в скорлупе; всякий раз приходилось добираться до нее заново, сквозь теплую одежду, сквозь плащи и одеяла, сквозь страхи, и тяготы, и тяжелые воспоминания…

Не надо разбивать створки. Они сами откроются навстречу.

* * *

…Она уснула спустя час – уснула на холодном ветру, укутанная моим плащом. Я сидел, подкидывая ветки в огонь; я знал, что не усну.

Прав приговоренный на плахе. Прав, когда бросает в толпу, уже из-под падающей стали: «Теперь я знаю, как надо жить!»

Толпа не знает. Грызет свои орехи, расходится по домам, по-прежнему тянет сквозь пальцы замусоленную ниточку собственной жизни, тянет, исполняя привычную повинность…

Вечер накануне смерти я проведу в винном погребе. Сяду под бочкой, позову в гости близорукий призрак Дамира; Алану не буду звать. Шестнадцатилетняя вдова, она забудет меня, станет долго и с удовольствием перебирать шелковый шнурочек своей длинной жизни, а я на нем – один только маленький узелок…

«Ретано».

Померещилось?

«Ретано, ты ведь не спишь?»

Так.

Холодно. Тоскливо. Еще одно предчувствие, переходящее в уверенность, проклятая слабость, лишающая воли, тянущая к земле…

Или все-таки померещилось?!

Я поднялся. Вытащил шпагу. Постоял, отвернувшись от огня, ожидая, пока глаза привыкнут к ночи. Вспомнил, что Черно видит в темноте, а я гораздо хуже. Вообще не вижу.

Тогда я выудил из костра наполовину сгоревшую ветку. Головня красиво тлела красным – сомнительное оружие, да и света не так много. Больше дыма…

С головней в одной руке и со шпагой в другой я двинулся прочь от костра – туда, где в темной ложбинке дожидался утра связанный маг.