Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 687

Подарить, что ли, кому-то сапоги?

Мысль явилась из ниоткуда и больше не желала уходить. Вот сапоги, хорошие, новые… Может быть, подарить?

Деревянный календарь сильно пострадал во время беспорядочных странствий. Края лоснились, лак облупился, а кое-где сошел совсем – зато бородатые ветра все так же раздували щеки, источали снег пузатые тучи и перебирало щупальцами круглое, как медуза, солнце.

Мне почти ничего не осталось. Непонятно, зачем я стремлюсь куда-то и досадую по поводу разлившейся реки. Песок, отмеренный мне почти год назад, горкой лежит в нижней половинке часов. Остались считаные песчинки, еще немного, и я спрошу себя – а КАК придется умирать?

Как старикашка, который нацелился на шлюху, но поскользнулся на собственной пряжке и угодил затылком на железный штырь?

Как разбойник, утонувший по одним сведениям в луже, по другим – в нужнике?

Я ногтем поддел чешуйку лака, уже готовую отвалиться. По-хозяйски счистил случайное пятнышко, замаравшее пухлую щеку нарисованного солнца. Вгляделся в числа и вдруг покрылся потом: а правильно ли я определил День? Может быть, я что-то перепутал и не пять ночей ждет меня впереди, а всего лишь четыре?!

Столько длинных дней зачеркнуто булавкой. Солнце сделало большой круг; я тоже прошелся по кольцу и возвращаюсь теперь к исходной точке. А умирать мне хочется еще меньше, чем хотелось год назад…

При чем здесь судьбы мира?! Да, сейчас я один и постараюсь быть честным с самим собой, и скажу себе: мне было бы приятнее умирать… зная, что и весь мир вскорости накроется тазом. «Петля тумана на мертвой шее…» Может быть, мое счастье, что я не доживу?!

Небо, какая я сволочь. Какое счастье, что никто не проберется в мои мысли…

Дарить или нет сапоги? Если дарить – значит, я верю, что мир продолжится, солнце будет по-прежнему греть людям затылки, за летом придет осень и какому-то бродяге еще послужит моя обувка…

— Ретано… – голос Аланы.

Я дернулся, как будто меня застукали на горячем. Как будто жена умеет читать мои мысли; нет, я не желаю, чтобы меня видели. Я ни с кем не стану говорить.

— Ретано, мы… послушай. А ЗАЧЕМ тебе был дан этот год?

Зачем старику даны были сутки, а разбойнику – месяц? Судья – не значит палач. Мы сами себе палачи…

— А что, если… это испытание?

Испытание на прочность. Сойдешь ли с ума, повесишься ли раньше срока, тем самым посрамив Правосудие…

— Ретано, – хрипло сказала Алана. – Я не хочу, чтобы ты умирал.

Ох и холодное намечается лето…

— Ступай, я сейчас приду, – проговорил я, глядя на реку. – Как-то не принято обуваться при дамах.

* * *

Люди Солля добыли где-то лодку. Добротную, смоленую, почти новую; сперва я споткнулся, потом пошел быстрее, потом побежал.

Эгерт улыбался. И так, с улыбкой, говорил о чем-то своим собравшимся вокруг ученикам; плечи Соллевых выкормышей плотно смыкались, не желая пропускать меня в теплую компанию, – однако я если захочу пройти, то проберусь и сквозь стенку.

— Не снесет к камням… сверху. Нет, Аген, ты останешься за старшего и проследишь, чтобы женщины…

Тут он заметил меня, и уголки его губ опустились.

— Господин Рекотарс, я был бы благодарен, если бы вы дали мне возможность поговорить с моими людьми.

— Для переправы, – сказал я, удерживая сбившееся дыхание, – уместнее сейчас не лодка, а плот. Лодка перевернется.