Моя. По праву истинности - Виктория Кузьмина Страница 69

— Агата, — ее голос дрожал, голос женщины, которая прошла через ад и всегда ждала нового. — Объясни мне, что происходит? Кто эти люди? Ты… ты связалась с плохой компанией?

В ее тоне была профессиональная, вымуштрованная настороженность. И безумная, материнская тревога. Она видела в своей жизни всякое, и сейчас ее сердце рисовало самые страшные картины.

Я тяжело выдохнула, подошла и опустилась на колени перед ней, взяв ее ледяные, дрожащие пальцы в свои. Ее руки были такими холодными.

— Мам, — начала я тихо, глядя прямо в ее испуганные, влажные глаза. — Ты не волнуйся.

Я обернулась и указала рукой на Агастуса, который молча стоял в дверном проеме, заслонив собой выход из прихожей, где, я знала, стоял Сириус.

— Вот этот мужчина… — я сделала паузу, глотая воздух, набираясь смелости произнести это вслух, сделать это реальностью. — Это мой брат. Мой старший брат.

Мама заморгала, ее взгляд стал потерянным, отрешенным.

— Не… не может быть…

— Может, — я сжала ее руку крепче, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности. — Мама, я все вспомнила. Все, что было до того, как ты меня нашла.

На ее лице застыла маска неверия, страха и надвигающегося горя. Страха потерять меня. Ее глаза наполнились слезами, и она опустила голову, беззвучно плача. В этот момент она выглядела не как сильная женщина, вырастившая меня, а как испуганный, одинокий человек, у которого отнимают последнюю опору.

22. Одержимый

Мы все сидели за столом, и тягучую, гнетущую тишину разрывало лишь прерывистое, влажное дыхание матери. Она сжимала свою чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели, а фарфор, казалось, вот-вот треснет под давлением.

Обычно такая собранная и твердая, она казалась маленькой, съежившейся и невероятно хрупкой. Я смотрела на бледное, испуганное лицо, и чувствовала, как сердце разрывалось на части. Разрываясь между жалостью к ней, шоком от открывшейся правды и собственным, еще не улегшимся смятением.

— Я знала, — ее голос прозвучал тихо, хрипло, словно сквозь спазм в горле. — Я знала, что когда-нибудь это случится и ты все вспомнишь… В душе, конечно, боялась этого дня… Но он был в любом случае неизбежен…

От этих слов по моему позвоночнику прошел ледяной, скользкий холодок. Что она говорила? Она… знала? Не просто подозревала, а знала?

— О чем ты говоришь, мам? — мой собственный голос прозвучал слабо и потерянно.

Она подняла на меня взгляд, полный такой бездонной тоски и вины, что мне стало физически больно.

— Я, когда молодая была… дура была полная… — она начала, и глаза уставились в пустоту, видя не нас, а давно ушедшее прошлое. — В голове, кроме подружек и тусовок, не было ничего. Учиться не хотела совершенно. Все грезила, как найду себе парня, буду его любить, а он меня, и уеду от отца… Постоянные тусовки привели нас с девочками на самодельный каток за городом… Озеро подмерзло уже, но вода кое-где стояла, и при катании круто получалось брызги из-под коньков выбивать. А рядом коробка с хоккеистами была… Мы покрасоваться, поехали…

Она тяжело, с надрывом вздохнула, снова не в силах смотреть ни на кого.

— Докатались. Мы провалились под лед. И вытащить смогли только меня. Я была единственная, на ком в тот вечер была легкая куртка, которая вниз не потянула…

В комнате повисла пауза. Горькая, нелепая история о глупой юности.