Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 692

Жив. Вырвался, прорвал серую пленку неотвратимой смерти и вот стою на насыпи, мокрый и окровавленный из-за многочисленных ссадин, бессовестно живой, холодный, грязный…

Окружившие нас люди о чем-то возбужденно говорили, но я перестал слышать их голоса. Новое осознание подобно было падению дубины.

Горка песка на дне песочных часов. Круглый деревянный календарик, и бегущие по кругу дни вычеркнуты один за другим. Еще три долгих дня, три с половиной ночи…

Я почти мертв. Алана овдовеет раньше, чем мои ссадины заживут.

К нам подвели лошадей. Я видел, как Танталь поспешно вытирает волосы невесть откуда взявшимся полотенцем. Как Алана со страдальческим выражением лица отжимает подол платья. Река за нашими спинами все еще ревет – кажется мне или нет, но прежней ярости в желтом потоке уже не наблюдается, как будто после нашей переправы жизнь для реки потеряла смысл…

Мне заглядывали в лицо. Их было полным-полно – горожан с натруженными руками, стражников с кирками и лопатами, а этот, в пышном парике, не иначе как бургомистр…

Все они будут жить и завтра, и послезавтра, и через неделю.

Я опустил голову. Нехорошо, если кто-то прочтет на моем лице малодушную, бессильную ненависть.

Глава семнадцатая

Я не узнавал города. Я не мог вспомнить улочек, по которым вел нашу кавалькаду полковник Солль; прохожие шарахались из-под копыт, я старался держаться рядом с Аланой, всем известно, какая она наездница… Через три дня все это перестанет меня волновать, но, пока я жив, с Аланиной головы не упадет ни волоса.

Все живое есть вызов смерти. Мы строим дома и рождаем младенцев – зная, что всему придет конец; я ничем не отличаюсь от прочих. Не через три дня, так через тридцать лет, но результат один и тот же, а мне хотелось бы, чтобы мой собственный вызов смерти прозвучал как можно более дерзко…

Сменяли друг друга узкие улочки. Сопровождающая нас тройка стражников предусмотрительно отстала – Эгерт Солль гнал, как по большой дороге, и Танталь не отставала от него, и даже Алана, закусив губу, крепко держалась в седле…

Ты не умрешь, мягко сказал невидимый страж, охраняющий мой рассудок от сумасшествия. Не может быть, чтобы ты умер. Не может быть…

Это повторялось в сотый раз. Внутри меня раскачивался огромный маятник: я путешествовал от отчаяния, сдобренного философией, через упрямство и ярость – к расслабленной вере в собственное бессмертие. Туда-сюда. Туда-обратно…

Копыта простучали по горбатому мостику, смутно знакомому, и через несколько кварталов обнаружился дом.

У крыльца дома Соллей стояли два красно-белых стражника, и пики в их руках были скрещены перед входом – несколько картинно, я бы сказал. Что они, все время так стоят? Или устроили спектакль, заслышав приближение полковника Солля?

Так или иначе, но при виде Эгерта им следовало бы отсалютовать, но они не двинулись с места. Ни один не повернул головы.

— Сарки! – крикнул Солль, соскальзывая с седла. – Доф!

Я помог спешиться Алане. Она тяжело оперлась о мою руку; я слышал, как Танталь бормочет в ухо собственной лошади: дома… вот и дома…

Эгерт шагнул вперед; Сарки и Доф, или как их там звали, плотнее сдвинули свои пики:

— Нельзя. Никому нельзя. Вход закрыт.

Отовсюду – из двора напротив, из окон, из соседних подворотен – осторожно выглядывали, потихоньку подступали любопытные.