Синь-камень: лекарство от одиночества - Татьяна Снежко Страница 7

Мама тоже прятала глаза, и потому я не верила, что все вот так было легко с этими поцелуями. Что-то было не так, но это решили опустить.

— Просто поцелуй, и все? Двенадцать поцелуев? – не сдавалась я.

— Не все. В любом случае ты должна будешь испытать какое-то влечение к каждому из этих парней, – тихо произнесла мама.

— Мама, как ты узнала, что тринадцатый – это точно папа?

— Поцелуй тринадцатого сильно отличается от остальных. Ты сама это поймешь.

— А если бы ты не поверила в этот бред и поцеловала бы папу первым, вышла бы за него замуж, он бы умер после моего рождения?

— Я не хотела рисковать жизнью того, кого люблю. – Мама подняла взгляд и твердо посмотрела мне в глаза.

Что-то из всего этого было правдой. Вареники в желудке взбунтовались и потребовали выхода. Стало тяжело дышать. Если я не поверю в это и захочу выйти замуж за первого, кого полюблю, он обязательно должен умереть? А если поверю, то должна буду измотать себе душу любовью целых двенадцать раз… Черт!

— Бабуля, ты хочешь сейчас мне сказать, что я двенадцать раз в своей жизни влюблюсь и расстанусь… То есть я должна буду пережить двенадцать раз такую же боль, какую я испытала, когда думала, что Женька умрет?

— Ты целовалась с Женькой?

— Ну я нет. А вот он как-то поцеловал меня в подъезде.

— Тогда осталось всего одиннадцать.

Комок подкатил к горлу, я вскочила и выбежала на улицу под дождь. Закрыла глаза, чтобы не видеть этот серый мир, и жадно хватала ртом воздух, слизывая дождинки с пересохших губ. Боже мой! Неужели это происходит со мной? Ну почему со мной? Двенадцать мужчин? Двенадцать любовей? Черт побери этого Женьку! Тогда я испытала настоящий шок от осознания того, что этот дурень исчезнет из моей жизни, при этом абсолютно не была в него влюблена. Я вообще не знала, что чувствую к нему! А что было бы, полюби я его? С ума бы сошла от безумной утраты… И такое пережить еще одиннадцать раз? Нет, не хочу умирать столько раз! Пусть лучше сразу меня убьют и закопают здесь, в огороде у бабушки. Я не могу быть художником, любить и быть счастливой. Зачем мне вообще эта жизнь?

То, что я узнала, по задумке прабабки должно было вызвать шок и вернуть цветной взгляд на мир. Но мир показался мне настолько черным, а будущее – беспросветным, что я хотела лишь одного – закрыть глаза и не просыпаться. Наверное, все так и было бы, но что-то снова пошло не так. Под осенним дождем я промокла и жутко замерзла, подхватила сначала простуду, потом ангину, а потом и воспаление легких. Тело пылало огнем, но и в бреду мир оставался серым, даже сны стали сниться черно-белые. Несмотря на мое отчаянное желание раствориться в этом мире серых теней, я все-таки выздоровела. И… стала рисовать. Нет, мой воспаленный мозг не прозрел, и антибиотики не вызвали желания жить. Это все дед Ваня. Он явился ко мне в больницу с картиной. Это была репродукция на холсте – «Телега с черным быком» Ван Гога.

— Василиса, – дед никогда так официально меня не называл, – Василиса, послушай старого декоратора. Это самая лучшая картина Ван Гога. Ты видишь, он соединил интенсивный черный цвет с белыми ногами вола! Посмотри на телегу, на птиц. Какая здесь уникальная детализация!

— Деда, ты думаешь, я могу стать Ван Гогом? – недоверчиво спросила я.