Физрук: на своей волне 7 - Валерий Гуров Страница 72

Костя судорожно сглотнул.

— Я сейчас сосчитаю до десяти, и если ты не начнешь говорить, твои Фаберже стекут на пол, — подмигнул ему я и тотчас начал отсчет. — Раз.

Костя мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть с себя происходящее. Он явно надеялся, что всё ещё можно остановить, переиграть и изменить.

— Два, — произнёс я так же ровно.

Если что-то пойдёт не так, эта история легко могла закончиться очень плохо. Причем не для одного человека сразу. Но даже понимая всю хрупкость момента, майор не вмешивался. Борисов стоял у меня за спиной и молчал. Единственное, что я улавливал в этой тишине, — это его тяжёлое, неровное дыхание.

— Три… четыре… — продолжал я вести отсчет.

Пацан уже не сидел прямо, он весь как-то скукожился на этом стуле, словно хотел провалиться в бетонный пол.

— Господин полицейский… он же сейчас… он же мне… — голос его сорвался, и он попытался повернуть голову в сторону Борисова.

Слова у пацана путались, он заикался, спотыкался на словах. Все его тело заметно трясло, как в лихорадке.

— Он… он же мне… он же мне яйца отстрелит… пожалуйста… помогите… — выдавил Костя, умоляя.

Борисов не ответил. Моим же ответом стал стал резкий, сухой хлопок, от которого в этой маленькой комнате дрогнул воздух. Звук не был оглушающим, но в замкнутом пространстве прозвучал достаточно резко, чтобы пацана аж попутало.

Костя даже не сразу понял, что произошло, просто рефлекторно зажмурился и весь сжался.

Я чуть сместил руку, и в следующую секунду прозвучал ещё один такой же резкий хлопок. Стрелял я в ножку стула. Стул под ним резко качнулся, одна из ножек треснула, и вся конструкцияперекосилась. Пацан в панике попытался ухватиться за воздух, будто это могло его спасти.

— Уже семь, — спокойно произнёс я.

И не давая ему упасть, я резко схватил его за ворот и удержал на весу, прижав спиной к холодной стене. Я приблизился к нему настолько близко, что Костя теперь видел только мои глаза и больше ничего, а остальной мир будто исчез.

— Восемь… девять…

Дуло пистолета упиралось ему ниже пупка.

Пацан уже не слушал цифры, он ловил каждое моё движение, словно от этого зависела его жизнь.

Костя сломался мгновенно, внутри у него будто произошёл обвал.

— Всё… всё скажу… всё… — зашептал он, едва слышно. — Я отвечу… на всё… только… только не надо…

Я выпрямился, спокойно протянул пистолет обратно майору.

— Клиент готов. Теперь расскажет всё.

Борисов смотрел на меня так, словно видел впервые. Несколько секунд он просто молчал, потом медленно выдохнул и только и смог выдавить:

— Охренеть…

После этого у пацанов наконец развязались языки. Информация посыпалась из них густо, иногда с перебиванием друг друга, уже без прежнего сопротивления и попыток юлить. Теперь это было настоящее, пусть и вынужденное, но всё-таки признание.

Они говорили долго, перескакивая с одного на другое, возвращаясь назад, вспоминая имена, адреса, прозвища, цепочки контактов, роли каждого человека в этой схеме.

Чем дольше я их слушал, тем сильнее внутри поднималось тяжёлое чувство — какое-то глухое, вязкое осознание того. Насколько всё это оказалось глубже, масштабнее и одновременно цинично упорядоченнее, чем я ожидал.

Честно говоря, сказать, что я был поражён, — значит не сказать ничего. Это была полноценная, выстроенная структура, с распределёнными ролями. С уровнями допуска, с контролем и подстраховкой. Всё работало как механизм, только вместо деталей в нём были люди.