Переезд - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 8

Бурдаков знал в Совнаркоме все и всех, и буквально о каждом мог рассказать много чего интересного. Однако, язык его развязывался только в изрядном подпитии, коим, Михаил Петрович, надо отдать ему должное, не очень-то часто злоупотреблял. Опасался! Увидят, услышат — донесут. Мало ли кругом доброжелателей?

Вот и сейчас Иван Палыч хорошо понимал, почему Бурдаков зазывал его в заведение. Ушлый совнаркомовский жук Михаил Петрович никому никогда не доверял, даже — доктору. Не доверял и, естественно, побаивался доноса. С другой стороны, раз уж появилась возможность затянуть в свои сети товарища Петрова — почему бы и нет? Потом ведь можно всегда оправдаться — не один, мол, был, а коллегой. Так… инспектировали.

Да, Бурлаков много чего знал и мог быть полезен.

— Говоришь, совещание? Что ж… можно и зайти. Правда, ненадолго.

— Само собой!

Внутри заведения оказалось довольно уютно и — по крайней мере, пока — никаким развратом не пахло. Все чинно и благородно. Сидели за столиками разномастно одетые люди, ужинали, чуть-чуть выпивали. Не скандалов, ни громких разговоров, ни пьяных — со слезой да надрывом — песен.

Хотя, нет. Песни все-таки были…

Холодно, сыро в окопах

да и в траншеях не мёд.

Смежить нельзя даже око

и начеку пулемёт.

Под аккомпанемент фортепьяно, женщина лет сорока в длинном черном платье и сиреневой шали пела грустный романс из репертуара знаменитой певицы Марии Эмской. Аристократически худое лицо ее, со следами увядающей красоты, выглядело серьезным и грустным.

Судя по всему, народу такие песни не очень нравились… Вот кто-то подошел к пианисту, сутулому седовласому старику, что-то сказал. Тот кивнул, и заиграл что-то куда более веселое… правда, ненамного.

Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня,

В вас много жизни, много ласки,

В вас много страсти и огня…

Певица сориентировалась мгновенно…

— О, Михаил Петрович! Какие люди! — подскочил метрдотель в черном фраке с манишкою. — Прошу-с… Вам, как всегда?

— Да, пожалуй… Изволь, сделай милость.

Все трое уселись за угловой столик. С электричеством были перебои — даже большевики пока еще не смогли победить продолжавшуюся с прошлого февраля «египетскую тьму». В канделябрах ярко горели свечи.

— Ну-с, Иван Палыч… водочки? — Бурдаков потер руки.

Доктор спокойно кивнул:

— Лафитничек, пожалуй, можно. И кофе!

— Ну, так само собой!

И то, и другое принесли быстро. Подали даже соленые огурчики и бутерброды с красной икрой. Правда вот кофе оказался желудевым, а водка не водкою, а махровым самогоном-первачом!

— Ну, за твое здоровье!

Иван Палыч намахнул рюмку, не глядя, и даже не крякнул.

— Вот, сразу видно, что доктор! — искренне восхитился Бурдаков. — Небось, к чистому спирту привык!

Пора уже было кое-что у Михаила Петровича выспросить… Только вот Мэри мешала.

Иван Палыч долго не думал, так и сказал — прямо:

— Миша! Нам бы с тобой поговорить… Недолго.

Бурдаков всегда был сообразительным. Кивнув, ухмыльнулся, взял девчонку за локоток:

— Маруся! Поглазей минут десять в бильярдной. Кто там да что?

— Сделаю, — не говоря больше ни слова, Мэри вышла из-за стола и ушла куда-то за сцену.

— Послушная! — хохотнул Михаил Петрович. — Ну, Иван? Рассказывай, чего хотел.

— Совета. Все по тому же делу.

Доктор пристально посмотрел на собеседника.