Царь Марса - Владимир Бабкин Страница 80

Говорят, что по церковной традиции одним из признаков святости является неразложение тела. Не знаю, как там Илья Муромец в Киево-Печерской лавре, но я более чем уверен, что и через пару-тройку тысяч лет тела Великого и Благословенной останутся нетленными. А за прошедший век технологии бальзамирования и консервации шагнули далеко вперед. Если так пойдет дальше, то и мою тушку могут причислить к лику чего-нибудь, прости господи.

Устал я.

Сзади приглушенно гомонили. Праздничная служба окончилась, и прихожане потихоньку потянулись из храма. Кто благочестиво совершать омовение крещенской водой в купелях и фонтанах, кто иным способом демонстрировать себе, близким и, главное, соседям и коллегам, свою набожность.

Мы с Борей так же, как и все, покинули святые стены, обернувшись на выходе и перекрестившись на надвратную икону.

Я омываю ноги. К счастью, нет у меня Марии Магдалины, которая отерла бы мои ноги своими волосами в знак безмерной любви и смирения. Я не Сын Божий и не претендую.

Борис, кивнув кому-то, вздохнул, усаживаясь рядом.

— Ты заметил?

Киваю.

— Вода холодная. Зима все-таки.

— А серьезно?

— Тебя не было на наших посиделках.

— И не должно было быть. Что делать такому скромному персонажу на Битве таких Богов. Я про храм.

Пожимаю плечами.

— Да. Эби за все время богослужения ни разу не удостоила Вовку даже взглядом, хотя и стояли рядом. Да и Вовка практически не сводил со своей графини глаз. Иногда было даже неприлично.

Но Боря покачал головой.

— Нет, я не о них. С ними-то понятно. Сейчас начнут к тебе подходить.

— С чего бы?

— Увидишь. Будет вполне забавно. Ты с ногами в воде, а они… Но я не об этом. Посмотри на лица людей. Не только в храме, а вообще. По миросети посмотри.

Хмыкаю.

— И что я увижу? Нос да два уха.

Вздох.

— В том-то и дело, что ты пока не научился ВИДЕТЬ. А это плохо для императора. Если ты, конечно, не хочешь быть таким императором, как Вовка.

Начинается кино. Зачем люди хотят возвыситься, тем более стать императором и прочим владыкой Вселенной? Либо из честолюбия, либо вследствие смертельной опасности. Для себя. Для семьи. Для детей. И внуков. Просто убьют и тебя, и их всех. Тогда у человека возникает стимул – убить всех, но не дать убить себя и своих родных.

— Да, Миша, ты пока не хочешь быть императором. И в прошлой жизни не хотел. Впрочем, и Великий не хотел. Но у него не только не было выбора, но никто бы не справился лучше, чем он. Прости, но у тебя выбор примерно такой же – либо белая мраморная плита с золотыми буквами в Императорской усыпальнице в Петропавловской крепости, либо пепел от тебя и всей твоей семьи, развеянный с небес. Это взрослые игры, Миш. Вход рубль. Выхода нет. Совсем.

Хмыкаю.

— Тебе хорошо рассуждать. Ты вот сам не становишься императором. Мной прикрываешься.

Усмешка.

— Уйти в лучах славы или уйти никому не известным, удостоенным лишь построчного примечания в Энциклопедии: «Меценат времен императора Михаила Третьего». И никто не узнает, что я держал в руках почти весь мир. Что лучше?

— Так стань.

— Нет. Лучше уж ты. Тщеславие – глупое чувство. Миша, прекращай валять дурака. В прошлый раз ты погубил Империю. Зачем снова? Ты помнишь, как ты Александру Третьему вылил на голову ушат воды?

Киваю.

— Помню. Что ж не помнить. Было прекрасное утро. Папа обозревал окрестности. Дышал, так сказать, свежим воздухом.