Сиаль - Евгения Ульяничева Страница 80

Гаер наставлял: до стены не открывать.

«Как к Ромуро подойдете, так сажай ее на стену. К душке с той стороны, с обратной, друг прилетит, он стенку и прошибет».

— Ну, поглядим, насколько тут все у вас серьезно, – пробормотал Юга, вытряхивая душку.

Та словно прилипла к Ромуро, сонно поводя усами.

Кайма крыл перестала вдруг огнеть, замерцала прерывисто.

Юга, не сводя взгляда с устройства, попятился, ухватил за рукав Выпь.

— Давай, не тупи. Еще обломком заденет.

Выпь недоверчиво поглядел на маленькую, в половину ладони, душку, но смолчал. Молчал и Юга, поглядывал на стену. Долго ничего не происходило, надоело ему ждать. Только выпрямился, высунулся, как участок стены надулся фиолетовым пузырем и лопнул.

— Видно, и впрямь очень надо было, – сказал на это Юга, поднимаясь и вытряхивая из волос блестящее крошево.

* * *

Если на Сиаль они вымокли и вымерзли до костей, то на земле Плата испеклись с потрохами.

Такой горячки не запомнили бы и старожилы старого мира, не то что новички мира нового, Третий да Второй. Полога больше не было. Было сплошняком вылинявшее в бель синее да крупно-желтое нечто. Оно-то и повинно казалось в жаре, на него даже смотреть оказалось невмочь – в слезу резало глаза.

Прозар да веко слиплись в одно, перемены парни не чуяли. Выпь предполагал, что миновало два полновесных ока с того момента, как они заступили на свежую территорию. Заступили, потому что тахи остались с другой стороны Ромуро. Сюда им ходу не было. В пролаз – узкий, тесный – только они вдвоем и протиснулись.

Дороги – осмысленной – не существовало вовсе. Не было и ориентиров, зато под ногами развертывалась немыслимая красота, белое с серебром, собранное из мельчайших крупиц. И вроде не песок – слишком тонкий да цветом чудной. Ноги в этом диве изрядно вязли, а голой рукой тронуть больно было, жглось.

— У меня эта штука сыпучая колючая везде, везде! – злился Юга, остро страдающий без привычного избытка воды Провалов.

Выпь к суши был более привычен, но поддерживал спутника сочувствующим молчанием. Того это только пуще из себя выводило:

— Ай, ты хотя бы звук какой в ответ издавай, я же с тобой говорю, ну?!

— Ага.

— Что «ага»?!

— Издал звук.

— Ну, спасибо, уважил так уважил!

— Пожалуйста. Обращайся.

Юга рычал опасно низко, нехорошо щурил глаза, на запавшем лице резче обозначались скулы. Цепь, однако же, не спускал. Плотно укутывал волосы, воли им не давал.

Спали в очередь. Стереглись. Место было совершенно новым, не названным, кто здесь водился и чем питался – они не знали.

Сам Выпь голодом не маялся, приучил себя долго без еды обходиться. Хом Сиаль, стеклянно-каменный их мир, был расточительно беден на съедобное. Люди с детства привыкали к брикетам-концентратам, кои умельцы ладили из смешанных, часто сорных ингредиентов. Выпь как-то подрабатывал в одной из лавочек и сам убедился, что в ход шло все, включая заморские приправы.

— Есть хочешь? – спросил он друга.

Тот мотнул головой. Не знали, сколько им предстояло идти через Плата, запасы следовало беречь.

Юга тряхнул перед носом Выпь мелкой склянкой с белыми плотными горошинами.

— Мой завтрак, обед и ужин.

Выпь нахмурился. Стимулятор-тоник, высушенные яйца душек. Достать их было за труд, но пара таких горошин вполне могла заменить прием пищи. Подобное охотно глотали работники Веселых Домов, разбойные люди и простые богатые бездельники. Горошек прогонял усталость и голод, поднимал настроение, но был коварен: в большем количестве и при долгом употреблении – ядовит.