Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Старобинец Страница 89

Ван затряс головой и зажмурился:

— Нет, пожалуйста, пастырь! Это не я!

— Врать нет смысла, – по-прежнему бесстрастно ответил Кай. – Не признаешься сейчас – признаешься в пыточной. А потом я тебя казню.

— Пощади его, пастырь! – До сих пор молчавший староста Чен грохнулся перед игуменом на колени и молитвенно сложил руки под подбородком. – Ради Господа нашего Джи, пощади! Ван – хороший мальчик, он любит животных, он не мог сотворить такого! Ну а если… Даже если бес его и попутал и это его рук дело, умоляю, не казни моего ребенка! Он ведь все-таки хоть и безродный, но человек. А Обсидиан был всего-навсего муром!

— Всего-навсего? – Лицо Кая стало таким же красным, как его обожженные руки. – По сравнению с ним вы оба – ничтожества!

— Да, вы правы, пастырь! – испуганно затараторил староста Чен. – Уж простите меня: сам не ведаю, что говорю, это все от страха за сына… Ну конечно, Обсидиан лучше нас!.. Он был умный, милосердный и благородный. И вы, пастырь, тоже такой! Я молю вас о милосердии. Мы оба молим о милосердии!

Чен схватил оцепеневшего сына за руку и потянул на снег, бормоча:

— На колени… Встань на колени!..

Ван послушно опустился на колени рядом со старостой, по-прежнему держа на руках личинку; та дремала, и Ван ее чуть покачивал.

— Как зовут твою личинку? – спросил игумен.

— Пушистик, – прошептал Ван.

— Отдай мне Пушистика.

— Что с ним будет? – Ван прижал личинку к груди.

— Делай, что говорят! – прошипел ему отец.

— Пушистик не виноват!.. – захныкал стремянный.

Чен поднялся, отобрал у сына личинку, отдал Каю и снова встал на колени.

— Что вы сделаете с Пушистиком, пастырь? – выдавил Ван; его рот кривился от плача.

— Он умрет в мучениях, – ответил игумен. – Вместо тебя.

34

Здесь покоится Обсидиан.

Он обладал душой и свободой воли.

Он был верным другом человека и пал по вине человека.

Его бренное тело в земле, но душа отлетела в рай, и Господь пасет его в Садах яблоневых и водит на водопой к водам чистым.

Староста Чен подошел к могиле, на которой вот уже третий день, привалившись спиной к надгробному яблоку, сидел игумен Кай из рода Пришедших по Воде. За эти три дня в Чистых Холмах умерли в муках семеро – три дамы (у одной незадолго до смерти парализовало половину лица), два господина (одному в последние дни отказали ноги, другому рука, совсем как у епископа) и два ребенка. Да, люди продолжали болеть и умирать от ведьминой порчи – ведь Анна была до сих пор жива, – но игумен оплакивал не людей.

Все было здесь богохульством, на этой могиле, даже самый факт, что она существует: муров не хоронят, их разделывают на мясо, их хитин идет в производство. Все оскорбляло основы устоев и веры. От гравировки, гласившей, что у муров есть душа, после смерти отлетающая ко Господу, до надгробного яблока, которое мало того что скотине не полагается, так еще и сделано не из глины и не из золота, а из черного полированного обсидиана. Черное Священное яблоко – где это видано? Черный – цвет порчи.

И тем не менее староста сам помог игумену Каю все это устроить. Он вымолил у епископа Сванура согласие на захоронение мура на краю человеческого кладбища. Он организовал для мура пышные похороны, он отыскал массивную цельную глыбу обсидиана, он пригласил каменотеса с гравером и из собственного кармана оплатил их работу. Он сделал все, что требовал Кай, – в благодарность за то, что тот не тронул его ребенка. Вана даже не высекли, и ему дозволено было остаться в муравнике в должности стремянного.