Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 9

— Тяну, — прохрипел Караулов. — Во-от… сейчас.

Самолёт немного ещё покачало, Лёхины колени перестали дрожать и ДБ-3 замер, повис в спокойном небе, будто притворился облаком. Лёха выдохнул:

— Кузьмич! Как ты там, готов? Полезли?

Тоннель между кабинами был узкий, как мышиная нора, и Кузьмич, скрючившись, ругаясь и цепляясь за каждую поперечину, протискивался туда с тяжёлым дыханием. Шипя и матерясь в полный голос, товарищ штурман не отключился от СПУ и теперь радостно транслировал свои экзерцисы на весь самолет.

— Какой сраный вредитель придумал такие дыры! Чёртова гимнастика! Чтоб ему в задницу этот штурвал засунули! — выдохнул он, втиснувшись в узкую нору.

Наконец его руки дотянулись до штурвала.

— Есть контакт! Держу! — донеслось из под приборной доски пилота. — Вроде держу горизонт! Лёха, давай, вытаскивай этого болезненного, а то он щас там корни пустит! Я так долго не продержусь!

Лёха встал на колени, ухватился за Караулова за воротник и потянул.

Пилот, увязший в кабине, вяло шебуршился, пытаясь привстать, но особенно не двигался.

Лёха тянул Караулова, как волк тащит кабана из болота, — с тем же энтузиазмом, отчаянием и глухими непечатными междометиями. Меховая одежда только усиливала степень происходящего бреда. Всё шуршало, скрипело и цеплялось, как будто в кабине завелись две разъярённые медведицы в спарринге.

Инокентий, наконец, сумел привстать на сиденье, развернулся лицом в хвост и задницей в меховых штанах по направлению полёта, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы. На земле этот акробатический этюд они с Лёхой репетировали дважды и оба раза смеялись до слёз. Но теперь, со сведённой ногой, в задравшемся комбинезоне и с лицом, перекошенным от боли, цирковое мастерство как-то подвело наших клоунов — Караулов застрял.

Самолёт парил в предрассветном небе, убегая от неведомых японцев, — со штурманом, забившимся в узкую нору к пилотской кабине и пытающимся удержать штурвал на вытянутых руках; с пилотом, барахтающимся между креслом и фонарём, летящим задницей вперёд; и одним попаданцем, который остервенело тянул этого самого пилота, чертыхаясь и думая, что вот оно — настоящее советское братство, проверенное высотой, холодом и полным отсутствием здравого смысла.

Первое апреля 1938 года. Кабинет командующего ТОФ, город Владивосток.

Кузнецов сидел за столом, опершись локтями на бумаги. Вид у него был, мягко говоря, не парадный — глаза красные, под ними тени, воротник расстёгнут, на столе — остывший чай и пепельница с окурками.

— Николай Герасимович, — осторожно начал Жаворонков, командующий авиацией ТОФа, постучавшись и проникнув во внутрь, — телеграмма из Москвы.

Кузнецов вздрогнул, дёрнул глазом, поднял голову:

— Опять про врагов и бдительность?

— Нет, — торопливо ответил Жаворонков. — Тут другое… Требуют приготовиться встретить гражданский борт Главсевморпути. Со стороны Японии.

Кузнецов поднялся, взял бумагу, подошел к карте, взял телеграмму. Затем потёр виски, пробежал глазами текст и хмыкнул:

— Севмор? Со стороны Японии? Чего они там забыли? Может, наши с Камчатки?

— Нет, я проверил, — покачал головой Жаворонков. — На Камчатке никто не летал.

Кузнецов опустился обратно в кресло, устало посмотрел на окно, где светало над бухтой, и буркнул:

— Ну… сказали — значит, готовься. Главное — предупреди, чтобы наши орлы не посбивали в угаре. А то у нас, знаешь, любят встречать с энтузиазмом. Сначала собьют, а потом выясняют принадлежность.