Тень ворона - Анастасия Дёмина Страница 94

Выпрямившись, Иван развернулся лицом к дороге и неторопливо, преисполненный уверенности и ледяного спокойствия, пошел навстречу обозу.

Столь быстрая расправа над соратником заставила второго переднего всадника занервничать и отдать приказ об остановке повозок. Пешие разбойники начали поодиночке спрыгивать с тележки, еще лениво и не особо веря, что их помощь понадобится.

Взгляд Ивана метался от одного неприятельского лица к другому, выискивая знакомые черты, отпечатавшиеся в памяти раскаленным железом. Но лишь когда до обоза оставалось с пару десятков саженей, из второй повозки что-то рявкнули, скрывавшие ее спереди шторы раздвинулись и на облучок шагнул высокий молодой мужчина, одетый во все черное, с копной черных волос ниже плеч и с бородкой, огибающей раздраженно искривленные тонкие губы. Взгляд Ивана притянул к себе кожаный, отделанный под чешую ремень с большой серебряной пряжкой в виде трех голов змееподобного чудища, и пальцы до хруста стиснули рукоять меча.

Кучер передней тележки торопливо хлестнул кнутом лошадей, уводя их в сторону, чтобы не закрывать обзор атаману.

Змей сощурился на остановившегося посреди дороги Ивана, покосился на валяющегося в начале рощицы разбойника и снова перевел на него тяжелый взгляд черных, как холодные угли, глаз.

— Кем будешь? – спросил он негромким, но властным басом.

— Я Иван, сын купца Макара.

Змей слегка наклонил голову набок.

— Не знаю такого.

Иван не удивился. Еще бы атаман разбойников знал всех, кого убили его головорезы. Да и имена зарезанных им лично едва ли его волновали. И кстати, об убийце Макара.

Из-за повозки Змея показался всадник, и сердце Ивана, никак не отреагировавшее на бессердечные слова атамана, дрогнуло. Не подавая вида, он медленно, как учили в дружинном лагере, втянул носом воздух, беря себя в руки. На рыжем с белыми ногами жеребце сидел молодой человек, едва ли старше двадцати пяти, с коротко остриженными черными волосами и резкими, будто высеченными из камня, никогда не знавшего ласкового прикосновения солнечных лучей, чертами лица. Все его тело покрывали ножи и кинжалы, но Иван теперь знал, что еще больше их было скрыто от глаз.

До этого момента Иван в глубине души боялся встречи с Роней, не потому, что не надеялся одолеть его в бою, а потому, что за последний год стал думать о нем не только как об убийце отца, Летеницы и многих других невинных, но и как об ученике Колояра. Да, сам Старейшина уже не считал его таковым и открыто говорил, что Роня заслуживал только одного – смерти, и в памяти Ивана еще был свеж тот ужас, что сковал его кровь, пока он слушал рассказ Лени о злодеяниях ворона. И однако же… Роня тоже жил в Птичьем доме, обучался в дружинном лагере у тех же наставников, ходил по тем же улицам Гнездовья, общался с теми же людьми, что и Иван. Что, если он посмотрит на него и увидит в нем искаженное и изуродованное почти до неузнаваемости, но все же смутно узнаваемое отражение себя?

Но сейчас, глядя в темные глаза, пересеченные черной, как сажа, полосой от виска к виску, Иван почувствовал, как оттягивающий душу страх, в котором он сам себе не решался признаться, растворяется и ее наполняет непоколебимая решимость. То были воистину глаза чудовища, не знавшего жалости, верности и любви и черпавшего радость лишь в чужих страданиях и боли. Глаза оборотня в человеческом обличье, что уже разгорались безумным огнем предвкушения от скорого кровопролития.