Рывок в будущее - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 95

Эх, Москва-Москва. Вечно все не слава богу с тобой.

— Князь, сделайте приготовления для скорого нашего с войсками в столицу выхода, – обращаюсь я к своему обер-шталмейстеру Репнину.

— Так темно, государь, – отвечает сонно Петр Иванович.

— Потому и ПРИКАЗЫВАЮ заранее, – сдуваю его вялость ледяным голосом, – готовьте и лошадей, и лыжи, и прожекторы, и факелы.

— Будет исполнено, ваше императорское величество!

Отпускаю конюшего рукой. Ему там много вошкаться. У меня же тоже дела есть. Хотя бы в Кронштадт и Ревель телеграммы короткие послать. Да и Манифест пора готовить. Двор его уже ждет, гарнизон тоже. Сегодня и столица должна мне присягу принести. Иначе…

ОРАНИЕНБАУМ. КАБИНЕТ ЦЕСАРЕВИЧА. 14 января 1753 года

Отдаю общие распоряжения, загружая делом присутствующих офицеров и царедворцев. Сегодня спать некогда. Мне же нужен сейчас Манифест о восхождении на престол. Без него тебя никто не будет слушать, а те, кто верен тебе, просто разбегутся. Верить ли телеграфу – я не знаю, а проверочного курьера из Москвы ждать некогда. Три дня ему скакать. Многое за это время может случиться. Профессорская осторожность во мне вопит, что недостаточно взять власть как цесаревичу. Такой присяги в России еще не было, и заяви я такое – власть из моих рук начнет убегать. Безвозвратно. Это только в кино бывает – «и. о. царя». И то очень недолго. Даже пожрать всласть Бунше не дали. А кому поднять клич «царь ненастоящий!» всегда найдется. Февраль одна тысяча девятьсот семнадцатого с трусливым непринятием короны Михаилом Александровичем «до решения Учредительного Собрания» не даст соврать.

Прошлые образцы у меня в кабинете есть. По ним выпускник Лейпцигского университета и Кенигсбергской Альбертины мой кабинет-секретарь Гудович с Яриной как раз его пишут. Точнее она пишет, а он старается надиктовать. Слышу это, подходя к кабинету. Сбивается, диктует вновь.

Манифест – это бумага, которая не пишется на коленке, типа «БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ ОТСТАЛИ МЫ ОТ ПОЕЗДА НА ГОЛШТИНИЮ, ДОКУМЕНТЫ УКРАЛИ, ПОБИРАЕМСЯ. ПРОЯВИТЕ МИЛОСЕРДИЕ, КТО СКОЛЬКО МОЖЕТ, ПРИНЕСИТЕ ПРИСЯГУ ВЕРНОСТИ. И ДА ХРАНИТ ВАС БОГ!»

Каждый знак имеет значение.

Андрей Васильевич старается. Но уже вижу и слышу, что нужно будет много править. У меня свой вариант есть. В тайнике за секретной панелью шкафа. Но при них я не буду доставать. Все, что надо, я прекрасно помню. Пока плыл с Урала и здесь было время посочинять.

Вхожу. Гудович поворачивается ко мне. Ярина порывается встать. Останавливаю Голенищеву-Кутузову рукой и вопросом:

— Готово?

— Ваше императорское величество, – частит Андрей Васильевич, – нам только на чистовую переписать.

— Оставляйте большие отступы, – даю я ценные указания, – уже слышу, что буду поправлять.

Прохожу в кабинет. Сажусь. Сосредоточиваюсь.

Гудович втекает из приемной. Отдает черновик, еще пахнущий чернилами, пресс-бюваром отжатыми досуха. Ярина педантична. Нельзя мне с потеками бумагу отдавать.

Читаю.

Зачеркиваю. Переписываю. Добавляю.

Тоже высушиваю здешней горбатой пресс-промокашкой. О шариковых ручках остается пока только мечтать.

Протягиваю Гудовичу.

— Перепишите сразу в двух экземплярах. И мне на стол. Быстро.

Кабинет-секретарь с текстом обратно просачивается в дверь.

Минуты тянутся. Особенно ночью. Астральной лампе при всей ее яркости не удается застывшую в углах комнаты вечность освещать.