Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом - Лео Перуц Страница 99

Берл с удивлением обнаружил, что речь зашла о нем, и с этого момента напряженно вслушивался в разговор. И когда он услыхал, что пудель Мейзла несколько лет разыскивает его, он вышел из своего угла и с печальным упреком произнес:

— Берл Ландфарер – это я.

— Ты – Берл Ландфарер? – воскликнул пудель. Он встал на задние лапы и начал возбужденно всматриваться в человека.

— Дай погляжу! Открой-ка рот! Точно, трех зубов недостает. Значит, ты и есть Берл Ландфарер. Вот и хорошо – завтра я пойду с тобой и укажу, где зарыты твои деньги.

Он опустился на передние лапы и завилял хвостом.

— Завтра? – пронзительно крикнул Берл и засмеялся: – Завтра? Но я же Берл Ландфарер! Завтра нас всех троих повесят!

— Кого это повесят? – недоверчиво переспросил пудель.

— Меня, тебя и вот его, – ответил Берл, указывая на задремавшего в углу крестьянского пса.

— С какой стати нас должны повесить? – удивился пудель.

— Таков приказ, – ответил Берл Ландфарер.

— Тебя-то, может, и повесят, – решил пудель, подумав. – А меня нет. Стоит им только открыть дверь, как я проскользну у них между ног и задам деру!

И он начал кружиться на месте, а затем лег на пол.

— А сейчас я хочу вздремнуть, – сказал он. – Что и тебе советую. Значит, ты и есть Берл Ландфарер. Нет, меня-то не повесят!

И он тут же уснул.

Едва забрезжило утро, снаружи загремел замок, дверь камеры отворилась, но вместо палача, готового вести Берла на место казни, на пороге появились два еврейских советника ратуши – реб Амшель и реб Симхе. Господин полковник Страссольдо в последний момент уступил мольбам и настояниям общины и согласился помиловать Берла Ландфарера за штраф в сто пятьдесят гульденов, которые ему тут же и были доставлены еврейскими старейшинами.

— Мы принесли свободу заключенному и отпущение скованному, – воскликнул реб Амшель. – Восхвалим же Бога, который не отнял у нас своей милости!

И реб Симхе подтвердил радостную весть, но более будничными словами:

— Вы свободны, реб Берл! Выкуп за вас уплачен. Можете идти домой.

Но Берл, казалось, ничего не понимал.

— Собака! Собака! – кричал он. – Где собака, она только что была здесь! Собака Мейзла! Она знает, где зарыты мои деньги! Восемьдесят гульденов!

— Реб Берл! Вы свободны, – повторяли еврейские советники. – Вы что, не понимаете? Бог помог нам, и ваша казнь отменена. Вы можете идти.

— Но собака! Где собака?! – стенал Берл Ландфарер. – Вы не видели ее? Собака Мейзла проскользнула в дверь! Я должен найти ее! Восемьдесят гульденов! О я несчастный! Я, убитый Богом! Где же эта проклятая собака?!

Еще много лет после того Берла можно было увидеть в пражском гетто и в Старом Граде: он гонялся за всеми собаками подряд, хватал их и, встряхивая и дергая за шерсть, допытывался у каждой, не видала ли она белого пуделя с черным пятном от подглазья до уха. Еще он говорил своей очередной жертве, что если она встретит мейзловского пса, то пусть передаст, что он, Берл Ландфарер, не был повешен и что пуделю надо прийти к нему на набережную. Он ему ничего не сделает и, уж конечно, не повесит, поскольку за него тоже заплачен выкуп. Псы кусали его, вырывались, а Берл все бегал за ними, а за Берлом толпой бегали дети. Взрослые же только покачивали головами и говорили: «Бедный Берл Ландфарер! Всего одну ночь провел он в тюрьме и от страха потерял свою человеческую душу».