Группа Грифон. Дебют - Артур Невский Страница 107

Мой попутчик повернулся ко мне.

— Ладно, Антон, — сказал он ровным голосом, — с тобой приятно поболтать, и ты вроде хороший парень, но пора поговорить о деле.

— Не понял? — осведомился я.

Но во рту тут же пересохло.

— Да ладно тебе, все ты понял. Но ты неплохо держишься.

У меня пропали все слова. Пассажиры вокруг просыпались, снимали наушники, поднимали кресла, и никто из них не подозревал, что моя жизнь опять рушилась на много маленьких кусочков, а я начинал задыхаться от того, что мне опять не оставляли шансов.

— И? — только и смог что тупо выговорить я, уставившись на собеседника.

Он оценивающе посмотрел на меня и усмехнулся. В моих глазах он видел пустоту — мой мозг будто выключился. Ни одной мысли. Ступор.

— И теперь нам нужно обсудить, как мы спокойно, не привлекая внимания, пройдем контроль, а потом вернемся и улетим прямым рейсом обратно в Москву. Тебя там уже заждались.

— Мы не полетим в Москву, — выпалил я, понятия не имея, что говорить дальше, и какие у меня аргументы. Мозг был по-прежнему отключен — отвечал на инстинктах. Но твердо знал: я не развернусь. Не по своей воле.

Мой попутчик снова усмехнулся, только теперь это выглядело гораздо более зловеще, чем когда он шутил про Калининград.

Шутки кончились.

— Есть какие-то другие предложения?

— Да, есть.

— И какие?

В этотмомент ко мне вернулась способность относительно трезво размышлять, и вернулась она с бурлящим потоком идей, гипотез, и предположений. Что из всего этого стоило озвучивать — поди разберись. МГИМОшник хренов… Нас там не учили переговорам, когда рядом сидит…

Кстати, кто?

— Раз мы начали разговор заново, то представься, пожалуйста. Можешь сразу ксиву показать, если тебе так привычнее.

— Ксива моя дома осталась, просрочена уже, — ответил он. Любопытно. — Ладно, ты вроде парень не борзый, но и не трус, я это уважаю. Давай пусть будет просто Cергей — это правда мое настоящее имя.

Он протянул мне руку.

После секундного сомнения, я ее пожал.

Я обнаружил в себе незнакомое доселе чувство: уже привычная мне обида — такая, которую у городского обывателя вызывает все подряд, начиная от задержки доставки пиццы, и заканчивая, скажем, несправедливым увольнением с работы — словом, чувство жалости к самому себе и к невозможности что-то изменить, которое потом вырождается в примирение с новыми обстоятельствами, так вот, эта обида во мне начала трансформироваться во что-то другое, в чувство гораздо более активное, в более сильное, в более… жгучее.

Я вспомнил, как много прекрасных, сильных, самоотверженных людей жертвовали своей безопасностью, чтобы вытащить меня.

Я вспомнил обещания, которые дал им — некоторые вслух, большинство — про себя.

Подумал о том, что я не могу позволить каким-то людям, которых и быть в моей жизни не должно, которые меня не растили, не отправляли в школу, не готовили к учебе в университете, которые никак не помогли мне после смерти родителей, которые для меня вообще ничего не сделали — не могу позволить им отобрать то немногое, что у меня, оказывается, было.

И я почувствовал, как то, что раньше было бы обидой, сейчас становилось яростью.

— Ты вообще представляешь, что происходит, Сергей? Потому что я — нет, и если ты мне сейчас начнешь рассказывать историю про измену родине, то это значит, что ты тоже ничего не знаешь. Но попросить уничтожить чью-то жизнь — так, на всякий случай — это всегда пожалуйста. Так?