Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 126

— Ты знала, что мы с Сан Санычем и Варшавским вместе учились? — испытующий взгляд и снисходительное на ее короткий кивок, — конечно, ты знала.

Мясистые пальцы непроизвольным жестом трут переносицу, под глазами едва заметны следы проходящих гематом. Вера невольно улыбается, а Радкевич подмечает и без труда расшифровывает причину улыбки:

— У Герки хороший удар правой. Как и вкус на баб.

В кабинете и без того душно, натоплено и накурено, а теперь и вовсе становится нечем дышать. Кажется, она совершенно голая перед этим монстром в костюме крутого бизнесмена — все как на ладони — тело, мысли, чувства. Она — раскрытая книга, у которой нет шанса сохранить интригу. Но Верка молчит, чтобы не сболтнуть лишнего и, чтобы не выдать, как ей жутко не по себе.

— Давай начистоту, Вероник. Про вас знает вся контора. Но Палыч больше не на коне, а в воронке* (Воронок — слэнговое название автомобиля для перевозки арестованных) и небо в клетку светит ему на много лет.

— Он невиновен, — промолчать невозможно. Молчание — сродни предательству, а она должна заступиться за любимого, даже если ничем другим не может ему помочь.

— А это решать не нам с тобой, — Владимир встает, возвышаясь над ней, подавляя не только авторитетом, но и масштабом широкоплечей фигуры. Снизу вверх не мигая, глядят фиалковые глаза. Сверху вниз льется смесь высокомерной вседозволенности и похотливой расслабленности. Мужчина неторопливо обходит диван, останавливаясь за спиной девушки. Вера вздрагивает и перестает дышать, когда тяжелые ладони ложатся ей на плечи и принимаются массировать:

— Ты слишком напряжена. Расслабься, — не просьба, но приказ. За которым неминуемо последует то, ради чего в замке кабинета повернут ключ. Вот только Верка теперь лучше сдохнет, чем позволит кому-то кроме Германа касаться себя. Та покорная Смирнова, готовая отсосать ради жизни, осталась на дне мрачной бездны прошлого.

Узкие плечи резко сбрасывают гнет чужих рук. Она вскакивает, не заботясь о пролитом чае, не утруждаясь одергивание юбки — лишь бы отстраниться, отойти подальше. А он просто стоит и смотрит, уверенный в своем преимуществе и ее бессилии. Только ухмылка на губах и наглый прищур выдают настрой.

— Я увольняюсь! — звучит истерично громко, но ей плевать. Хочется быстрее прочь — сбежать от унижения и принуждения, вырваться из очередной ловушки, вздохнуть полной грудью после этой тяжелой, удушливой атмосферы.

— Хорошо подумала? — Радкевич скрещивает руки на груди. Теперь он раздражен и на взводе. Ей не победить, реши он взять силой. Но Владимир не двигается, позволяя дойти до двери. Лишь когда ладонь Веры ложится на ручку, а пальцы касаются холодного металла ключа, в спину звучит:

— Вся наша жизнь — череда сделанных выборов. Каждый шаг отмечает путь, но отсекает другие возможности. Если ты повернешь ключ — назад дороги не будет, а во всем, что произойдет дальше, вини только себя.

Угроза, к которой не прикопаешься. Даже не запугивание, а так — философское замечание, но от холода в голосе бьет озноб.

Она поворачивает ключ и открывает дверь. Пальца дрожат, ноги не слушаются, но все-таки выносят в коридор сведенное судорогой страха тело.

Позади слышится негромкое:

— Забирайте товар. Мне не зашло, — сказанное Радкевичем кому-то в мобильный.