Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 129

Вера прикусывает губу, сдерживая стон боли и бессилия. Думай, Смирнова! Борись, пока ты жива! Что говорил Герман, когда подарил мобильный? Поводок, средство слежения? Искать ее некому, единственный человек, кому есть дело — под следствием за решеткой. Тот, чей контакт забит на экстренный случай под цифрой «один». Стараясь, чтобы бандосы не засекли движения, она медленно-медленно сует ладонь под пальто, нащупывает в кармане телефон и жмет кнопку, надеясь, что не ошиблась и выбрала верную.

— Слышь, очнулась что ль? — громила рядом резко дергает вверх за одежду. Зажатый в ладони телефон вылетает из пальцев — экран светится и, кажется, или действительно с той стороны родной голос: «Вера? Вер!» Но Смирнова не успевает сообразить, где заканчивается реальность, а начинаются галлюцинации, выдающие желаемое за действительное.

— У чиксы труба! — орет бандос, перекрикивая блатняк в динамиках, вырывая сотовый из тонких пальцев и впечатывая девушку головой в подголовник переднего сидения. Перед глазами темнеет. Вера сжимается в комок, стараясь спрятаться от дальнейших побоев.

— В харю не бить! — рявкает с переднего Ильич. — Товар не портим!

Она не успевает осознать происходящее — удар по затылку выключает сознание. Последнее, что отмечет гаснущее зрение — сотовый, летящий в открытое окно.

* * *

Вера приходит в себя от жуткой боли — точно тысячи игл вонзились в голову и норовят пробить череп до самого мозга.

— Вылезай, шмара! — длинные волосы намотаны на кулак. Смирнову выволакивают из машины, схватив за хвост. Слезы на глаза наворачиваются сами собой. Ладони впиваются ногтями в гигантскую лапищу.

— Пусти! — Верка воет почти по-звериному. — Помогите! Пожар! Твари!

Кричит бессвязное, брыкается, верещит предельно громко, пока ее не вздергивают за волосы и не зажимают ладонью рот. Тогда Смирнова кусает — истово, до крови, наслаждаясь криком боли врага. Размахивает руками, целясь в глаза противников, но их больше, они сильней. Макушку режет так, точно снимают скальп. Лысый ухмыляется, довольный зрелищем, а громила бьет под дых кровоточащим кулаком, и мир меркнет уже в который раз.

* * *

Она в аду. В нем нет котлов, пламени и чертей. Лишь зеленое сукно бильярдного стола и полированный кий в руках того, у кого сам дьявол в помощниках. Весь ужас прошлого, весь страх пережитого накатывает с новой силой в этой комнате — той, где ее распяли Ильич с Кравчуком. Под этим столом она зажимала уши, прячась от истошных криков Шланга. Эту барную полку она расшибла своей спиной. Неужели в целом мире не нашлось другого места? Но по азарту в глазах лысого ясно — ее страх — его наркотик. Жертва должна бояться и страдать. Вера едва жива от ужаса, но озирается, оценивая степень пиздеца. Полный! Пальто с нее уже стянули. Один сапог потерян, юбка задрана, так что цвет белья не секрет, блуза расстегнута нараспашку. Не похоже, что раздевали, вероятно, просто не церемонились пока волокли. Из хороших новостей — они вдвоем, бандосы из мерина куда-то делись. Вот только, есть ли у нее шансы против бывалого садиста-рецидивиста?

Ильич так же, как и Радкевич читает ее без проблем:

— Кореша за куревом и бухлом рванули. Но не ссы — оставлю им от тебя чуток на закусь. — Мерзкая рожа ухмыляется, смотрит на нее, сверху вниз. Верка валяется на полу, как сломанная кукла, отброшенная наигравшимся ребенком. Ее кинули прямо у входа, не заботясь о виде и удобстве. Она — вещь, товар. Почему-то это брошенное в спину определение всплывает в мозгу спасением: